Вы здесь

    • You are here:
    • Главная > Местная история / краеведение в структуре исторического знания XVIII – начала XXI века



Местная история / краеведение в структуре исторического знания XVIII – начала XXI века

В структуре российского исторического знания местная практика историописания в начале XX века получила название – краеведение. Краеведческое движение, поддерживаемое в 20-х гг. правящей в стране партией, стало искать корни изучения «малой родины» в прошлом российского исторического знания. Надо сразу отметить, что отечественные историки – организаторы советского краеведения не стали выводить такое прошлое из почти сто пятидесятилетней практики местного историописания, существовавшего в Российской империи, а обратили внимание на наименее «буржуазного» историка второй половины XIX в. – А.П. Щапова /1, выдвинувшего концепцию «областности». Для советских краеведов он стал удобным «родоначальником», т.к. в марксистской историографии Щапова стали манифестировать почти как «своего». Например, М.Н. Покровский (лидер советской исторической науки 20 – начала 30-х гг.) в 1923 г. указывал, что «Щапов объяснял исторический процесс материалистически», он «является нашим родоначальником» (но не прямым, т.к. не знал марксизм) /2. Сконструированная генеалогия пережила «советское краеведение» и постсоветские краеведы вполне успешно продолжают связывать Щапова с «краеведческой доктриной» /3, что объяснимо некритическим отношением к концепции русского историка XIX в.
В последнее время понятие «историко-краеведческая деятельность» постарались распространить в целом на практику местных учёных занятий в Российской империи XIX в. /4 и даже стали делать предположения, что «отдельные историко-краеведческие занятия и представления возникли еще в XVIII в.» /5 А некоторые смотрят еще глубже – стараются найти краеведение в истоках европейского историописания. Автор одного учебного пособия по историческому краеведению для исторических факультетов пединститутов умудрился краеведческую практику исследования распространить на все формы познания прошлого, заметив: «Краеведение лежит в основе истории», поэтому, краеведением занимался Геродот, а на Руси «краеведческие сведения фиксировались прежде всего в летописях» и т.д. /6
Понимание того, что практику местного историописания до начала XX в. называть краеведческой нежелательно, что подобная терминологическая неточность не способствует осмыслению специфики любительского историописания в русской провинции, привело к тому, что историками было предложено другое понятие. Им стало «провинциальная историография», которое в конце XX в. предложила А.А. Севастьянова применительно к трудам российских историописателей-любителей второй половины XVIII в. Провинциальной историографией она предложила называть «комплекс исторических сочинений, написанных за сравнительно небольшой промежуток времени (вторая половина XVIII в.) в разных провинциальных центрах России» /7. Этот вывод был дополнен В.А. Бердинских, посчитавшим, что этим термином можно обозначать и подобный историческим трудам XVIII века комплекс исторических сочинений XIX в. Историк написал, что он «вслед за А.А. Севастьяновой, обозначает предмет исследования – историописание в русской провинции и как его результат комплекс исторических трудов, созданных в регионах России во второй половине XIX в.». Правда, подчеркнув, что «провинциальная историография была неотъемлемой частью развития исторической науки России XIX в.», он отметил, что ей были присущи не только «свои особые идейно-теоретические установки», но и «своя источниковая база» /8 (sic!). Странным это выглядит от того, что у определенной «части» исторической науки, оказывается не своя практика работы с историческими источниками, а какая-то особая от остальной (научной) историографии источниковая база.
Понятие «провинциальная историография» внесло смуту в головы некоторых исследователей, пожелавших остаться лояльными «краеведению», но демонстрирующих хорошее знакомство и с другим взглядом на местную историческую практику XVIII – XIX вв. Результатом такого «синтеза» («провинциальное краеведение») стало указание, что в российских губерниях проводились «историко-краеведческие исследования», но «осуществлялись они в провинциальной исторической науке» /9.
Об устойчивости понятия краеведение в современном историческом знании свидетельствует фундаментальное научное исследование А.М. Пашкова, посвященное местному историописанию Карелии с момента его зарождения в XVIII в. и до начала XX в., представленное в ряде монографий и его докторской диссертации. А.М. Пашков полагает, что губернское и региональное историописание второй половины XVIII – начала XX в. лучше называть историческим краеведением. Базовой характеристикой исторического краеведения является, по мнению автора, то, что оно практиковалось, по преимуществу местными жителями или же исследователями, связанными в силу тех или иных житейских обстоятельств с данным локусом /10.
Надо заметить, что современные специалисты в области исторического краеведения заинтересованы не только в конструировании генеалогии своего движения, но стараются, – может быть, целенаправленно, но скорее по незнанию современной философии науки и теории исторического познания, – навязать научным практикам изучения истории локуса и региона (новой локальной и региональной истории) краеведческую суть. Так, на открытии Первого Всероссийского съезда историков-регионоведов (Санкт-Петербург, 2007) С.О. Шмидт указал: «Организация Первого Всероссийского съезда историков-регионоведов – явление показательное не только в плане развития научных знаний, но и как характерный фактор современной жизни, свидетельство возрастающего внимания к проблематике краеведения [замечу, что съезд назывался Съездом историков регионоведов – С.М.] и в среде ученых, и у общественности, и в органах управления» /11. Более четко мысль о том, что научные предметные области, изучающие отдельный локус или регион являются, по сути, краеведением (sic!), оформил В.Ф. Козлов, добавивший, что настойчивые «попытки отдельных историков подменить (заменить) термин “историческое краеведение”, иным, чаще всего калькированным [из зарубежного опыта – С.М.], термином, скорее всего, обречены на неудачу» /12.
Нельзя согласиться с устойчивыми представлениями считать практику изучения локуса второй половины XVIII – начала XX в. краеведением, а также с авторами, ставящими знак равенства между региональной, новой локальной историей и краеведением.
Понятие краеведение представляется некорректным применительно к местному историописанию XVIII–XIX вв., а его распространенность – результатом конструирования дисциплинарной идентичности самим краеведением. Такой «поиск корней» с точки зрения науки оказывается конструированием псевдодисциплинарной идентичности, мимикрией под научную историю. Слово «краеведение» впервые встречается в «Словаре русского языка, составленном Вторым отделением Императорской академии наук» в 1916 г. «Краеведение . Изучение данного края, страны. Польское общество краеведения в Варшаве», – указано в «Словаре» /13. Действительно, первое «товарищество краеведения» «Polskie Towarzystwo Krajoznawcze», возникло в Варшаве в 1906 г. /14, через несколько лет словом «krajoznawcze» в форме «краеведение» в России стали называть общества, связанные с историко-экскурсионной деятельностью в отдельных местах.
Наиболее корректным, коннотативно мало нагруженным и легко переводимым на европейские языки является понятие местная история – local history, которое, к тому же, точнее выражает суть обращения жителя определенного места к прошлому своего локуса для конструирования местной исторической памяти. Неслучайно, тамбовский историк последней четверти XIX в. определил цель своей практики историописания, так: «с любовью к местной истории» /15. По замечанию американского историка Дж.А. Амато, местная история удовлетворяет врожденное желание человека на получение знания о месте, в котором он живет, причем знания, формирующего не критическое, а лояльное отношение к образу этого места /16.
Местная история (как история локуса – определенного места) появилась в европейской, в том числе российской историографии в XVIII в. и как практика историописания присутствует в национальных историографиях, уходящих своими корнями в классическую европейскую историографическую традицию. Обращение к местной истории в значительной мере было инициировано процессами строительства индивидуальной (авторской) и коллективной идентичностей, кроме того, данный процесс зависел не столько от профессиональной (исторической) подготовки того или иного историописателя, а в большей степени от его положения в социальном пространстве — на местном или государственном уровне. Таких писателей истории нередко называли «любителями», а саму практику местного историописания — «любительской».
В XIX в. в классической модели исторической науки местная история была включена в иерархическую структуру историописания: она находилась на нижнем уровне иерархии и была подчинена национально-государственному нарративу. Этот фактор обусловливал возможность непрофессионального (любительского) отношения к местному историописанию. Но если понятие «любительской» истории для историографического пространства XVIII в. было нагружено положительными коннотациями, поскольку и национальные истории пока еще писались любителями, то со второй четверти XIX в., со времени появления понятия «научной» истории, любительское историописание стало восприниматься как неквалифицированное занятие историей, а само понятие потеряло былые положительные коннотации.
Местная история определяется своим локальным характером, а ее отличительной чертой является тесная связь с потребностью в поиске локальной идентичности. Практика местного историописания формирует историческую память локального сообщества. Она отличается от исследовательской работы профессионального историка уже тем, что последний опирается в своей работе на метод, посредством которого он в равной степени может изучать прошлое любого локуса, напротив, местный историописатель интересуется только конкретным предметом и конкретной территорией, к которой питает определенное чувство.
Историческое краеведение как область исторического знания конституируется в его неклассической модели начала XX в., в условиях кризиса линейной модели национально-государственной истории и разрушения иерархической структуры исторического знания. Предметом исторического краеведения, как и у местной истории, является история локуса. Краеведы, как и ранее их предшественники мало интересуются происходящими в науке изменениями, не замечают разницы в теоретических подходах историков по тому или иному вопросу, а объяснительную стратегию выстраивают преимущественно на «фактах».
Краеведение (как и местная история) относится к социально ориентированному типу исторического знания (в отличие от региональной и новой локальной историй, относящихся к научной истории) и помогает проводить искусственную коммеморацию, столь необходимую локальным сообществам. Такую практику конструирования прошлого того или иного локуса возможно транслировать обществу лишь в форме линейного исторического рассказа, который был распространен в классической модели историописания. Однако у исторического краеведения есть черта, которая обнаруживает не полную тождественность местной истории XIX в. и исторического краеведения рубежа XX-XXI вв. Если местные историки ориентировались на национально-государственный нарратив и завесили от структуры его рассказа, то краеведы, поддерживаемые не наукой, а государством и местными органами власти, видят свое место рядом с «большой» историей и пытаются ориентироваться на критерии профессионализма исторической науки, позиционируя свою область исторического знания как часть научной истории.