Северо-Западный Кавказ в описаниях англичан Джона Лонгворта и Джеймса Белла: сравнительный анализ

Обращение к проблемам взаимного восприятия в контексте международной политики Российской империи в XIXвеке на современном этапе развития социогуманитарного знания имеет конкретные междисциплинарные основания. Изучение образов возникающих в текстах представителей европейских держав, наблюдавших Северный Кавказ в период Кавказской войны, представляется продуктивным именно в русле имагологии, базирующейся на концепте «свой-другой-чужой». Имагологический анализ текстов, в том числе и в рамках исторического исследования, позволяет выявить самые различные факторы, формирующие образы «своего», «другого», «чужого».

Применительно к намеченной проблеме следует отметить, что речь идет о соприкосновении отдельных представителей английской государственности с кардинально отличающимся от европейского по всем аспектам социокультурного развития миром. Но их временное присутствие в нем имело определенное целеполагание, основанное на внешнеполитических интересах Британской империи, и оно не могло не повлиять на конкретное содержание образов Черкесии и России в их сочинениях. Безусловно, выбранные для анализа тексты были составлены представителями английской историко-культурной целостности, но при этом они были представителями и более конкретных социокультурных миров, а также носителями собственной индивидуальности. Как правило, проблема восприятия англичанами Кавказа, России на Кавказе, Кавказской войны рассматривается в соответствии с пониманием отдельных представителей Британской империи, как агентов английской государственности [1]. При этом образ Кавказа представляется довольно обобщенным, новые детали и черты этого образа поможет выявить обращение исследователя не только к бинарной оппозиции «свои-другие», но и к «я-другие», где «я» — это авторская индивидуальность.

Личность и индивидуальность имеют особое звучание в контексте имагологического анализа. В философской антропологии различение «своего» и «чужого» — это проблема положения человека в окружающем мире. Человек не только осваивает, изучает и приспосабливается к среде, в течении жизни он формирует собственный микрокосм. Он также способен не только «выйти» за пределы организованного им мира в открытый, «неупорядоченный» мир и определить свое отношение к нему, но и «войти» в другие культурные миры, в «чужую» духовную жизнь, а, следовательно, принципиально способен познать чужие миры и культуры [2].

Для сравнения выбраны тексты двух английских представителей одновременно посетивших Северный Кавказ в 30-е годы XIXвека, то есть в период Кавказской войны. Они наблюдали практически одну и туже реальность, были носителями одной ментальности, но рефлексия по поводу увиденного отличалась в силу индивидуальных особенностей писавших. Джон Лонгворт — корреспондент английской газеты «Таймс», вместе с Джеймсом Беллом посетил Черкесию в 1839 году и пробыл в регионе около года. Джеймс Белл был английским агентом, главной целью присутствия в регионе стал сбор сведений для правительства, хотя сам он объяснял цель поездки как установление прямой торговли с Черкесией. Себя в описываемом путешествии он позиционировал в большей степени как купца и путешественника, нежели государственного деятеля. Текст дневника выдает в личности Джеймса Белла в большей степени последнее качество. Образ Черкесии конструируемый в его тексте не содержит в себе признаков потенциального торгового партнера. Мы не составим представление и о характере планируемой торговли. Да и начинает он повествование с дела «Виксена», в связи с которым он и Лонгворт прибыли («Виксен» — английское судно с военным грузом, которое было арестовано Россией).

Оба англичанина оставили своего рода путевые заметки по итогам пребывания: Джеймс Белл издал дневник в 1840 году [3], Джон Лонгворт опубликовал свои воспоминания в том же 1840 году [4]


Джеймс Белл пробыл среди черкесских племен дольше Лонгворта, его проживание длилось три года, Лонгворт же вернулся на родину после года пребывания. Но многое из описанного ими они наблюдали вместе и в одно время, поэтому целесообразно сравнить как один и тот же объект преломлялся в оппозиции «я-другие» или «я-чужие». В данном конкретном случае личностное влияние автора на конструируемый образ значимо, так как образы России и Кавказа в массовом английском сознании, формировались именно отдельными представителями лично и непосредственно знакомившиеся с ситуацией в регионе.

Обоим авторам присуще употребление языка «национального характера» для оправдания экспансионистских устремлений [5]. Джеймса Белла сложно назвать типичным путешественником, его дневник выдает скорее личность агента с определенной миссией. Экспансионизм английского государства Джеймс Белл умело завуалировал покровительственными устремлениями, все время он подчеркивал жертвенность Черкесии и спасительность миссии Англии: " Как бы трудно ни было в данный момент английскому правительству привести к окончательному решению вопрос о праве России на какую-нибудь часть черкесской территории, нет сомнения, что это право ни юридически, ни фактически не существует и что независимая Черкесия не только как выгодный источник торговли, но и как преграда продвижения России является жизненно важной для Великобритании" [6]. Безусловно, агрессивным был образ России, на этом фоне Черкесия мыслилась как объект экспансионизма, Англия, соответственно, мыслилась как преграда российскому вторжению: «Все люди, коих я встретил здесь, выражают ту же решимость, что и южане, — сопротивляться до последнего предела и защищать гору за горой, при всем том у них есть явное желание, чтобы европейские державы (особенно Англия) вмешались в войну в их пользу» [7]. Релевантно этим позициям наполнено содержание каждого образа. В частности, образ Черкесии являет нам образ «другого» относительно самого Белла и Англии, «чужой» в большей степени являлась Россия, так как все упоминания о ней несли деструктивное негативное содержание.

Примечателен тот факт, что Белл, будучи представителем европейской историко-культурной общности и английской государственности, старался придать черты государства общественному строю кавказских племен. Черкесия представлена как единая страна. Вполне возможно, автор вполне осознанно делал упор на единство, подчеркивая существование непризнанной конфедерации. «Во всей Черкесии, говорят мне, существуют братства и многочисленные, подобного рода, союзы» [8]. Кроме того, выделяя «братства» и «союзы», он представлял их себе довольно обобщенно, никакого содержания эти понятия в себе не несли. Основной административной единицей он считал «провинцию». Белл не видел локальной уникальности племен, или иного рода локальных сообществ, в большей степени Черкесия мыслилась как единое пространство. Что, в общем-то, закономерно, так как автор не вникал в особенности нравов, быта, культуры и истории, и не ставил подобных целей. Встречающиеся конкретные названия «Шапсуг», «Натухач» и «Абазак» не наполнены ни каким иным содержанием, кроме территориального, с точки зрения автора — это «провинции» [9]. Общее и особенное в жизни натухайцев, шапсугов и абадзехов того времени не просматривается в сочинении Белла, хотя речь идет о них довольно часто.

Отражение нашли лишь моменты, которые наиболее явно диссонировали с европейской культурой. Например, обычай аталычества представлен довольно подробно, упоминается куначество, некоторые особенности семейно-брачных отношений, временами описываются праздники, то есть самые экзотические для европейца проявления кавказской жизни. Иногда англичанин позволял себе критику, например, он довольно резко оценивал избегание мужем больной жены, считал это «абсурдным предрассудком» [10]. Подобная критика скорее исключением, оценочные суждения по большей части отличались сдержанностью. Джеймс Белл понимал и констатировал значимость местных обычаев: «Те, кто путешествовал на Востоке, ощутят цену всего, что имеет отношение к знанию обычаев, — незнание их всегда будет крайне вредным для влиятельности путешественника, каким бы образованным и хорошо подготовленным в то время он ни был» [11]. Дж. Белл пишет о том, что обратился за помощью в изучении местных традиций, но знания эти были необходимы как средство облегчения пребывания в инокультурной среде. Сами по себе они не интересовали его, поэтому просьба зафиксирована, а дальше по тексту идет переход к личности конкретного черкеса [12]. Таким образом, Белл не погружался глубоко в уникальность традиций. Но подобного рода информация представлена контекстно и кратко, она вплетена в бесконечное и детальное описание событий и особенностей местности, ландшафта.

Значимая особенность образа Черкесии в дневнике Белла складывается из некоторых его оценочных суждений о ней относительно европейской цивилизации. Безусловно, европоцентризм присущ ему, но имеет определенную направленность. Декларируемая им неоднократно поддержка со стороны сильной Англии, покровительственность, уже свидетельствует о понимании цивилизационного превосходства. Это одна сторона европоцентризма Джеймса Белла. Второй момент связан с неизбежностью рефлексии о уровнях развития Северо-Западного Кавказа и Европы, которая уводит его от классического европоцентризма. В этот момент и проявляется авторское стремление сделать «чужое» «другим», причем снова на фоне образа России «Торговля, улучшившая положение турок и русских, равным образом могла бы вовлечь и черкесов, если бы не препятствия, вызванные войнами, начатыми Россией» [13].

Важным рычагом английской дипломатии, средством формирования общественного сознания была пресса. Английской общество знакомилось с экзотическим Северным Кавказом, главным образом, посредством периодики. Джон Лонворт, путешествовавший некоторое время с Джеймсом Беллом, был представителем «Таймс». Как журналист (хотя тоже преследовал разведывательные цели) он обращал внимание на более широкий спектр деталей в жизни Северо-Западного Кавказа. Оба авторы относятся с предубеждением к России и демонстрируют отрытую антипатию к ней и её политике. Так же как Дж. Белл образ Северо-Западного Кавказа конструирует относительно Турции и России. Даже мелкие бытовые детали описываются в этом ключе: «С такими соседями, как русские, возможно, хорошо, что архитектура здесь не намного продвинулась вперед в своем развитии» [14].

Образ Черкесии в тексте Лонгворта более колоритен. Безусловно, он евроцентричен. Как и Джеймс Белл, он открыто не демонстрирует цивилизационного превосходства, но и не отрицает его существования, которое упоминается с положительной коннотацией: «... общественные симпатии в этих лесах и диких местностях Черкесии намного более искренни, благородны и щедры, чем те, которые связывают цивилизованные общества и многолюдные города» [15]. Некоторые проявления общественных порядков воспринимались более критично, особенно когда это было столкновение с ними в реальности: «Насколько черкесы пунктуальны во многих других отношениях, настолько они бесцеремонны в отношении собственности, даже наоборот, считают своим долгом брать и давать с равным безразличием» [16]. Если Белл, стремился к большей нейтральности в суждениях, Лонгворту не всегда удавалось быть сбалансированным.

С другой стороны, образ Черкесии Лонгворта более антропоцентричен. Это связано не только с персонализацией пространства и времени, которое он наполняет людьми с характеристиками, но со стремление передать ментальность народа, его характер: «Оригинальность поведения этих людей объяснялась замкнутым характером их институтов, которые веками были решительно недоступны иностранцами в этих горах» [17]. Или еще замечание касательно ментальных установок:"Но вскоре я обнаружил, что бесполезно сердиться по всякому поводу: вспыльчивое и чувственное поведение считается здесь признаком большой слабости, если не явным грехом" [18]. Описывая конкретного персонажа, просто упоминая Дж. Лонгворт мог давать положительную или отрицательную характеристику: «старый плут» [19], «Зан-Оглы-Зефир-бей, самый выдающийся человек в этой стране» [20]. То есть выражать личное отношение к описываемому.

Колоритность и детальность образа Северо-Западного Кавказа в сочинении Лонгворта достигается за счет фиксации маршрута, подробного описания местностей, именования этнических групп, что дает возможность увидеть этнические границы адыгов и естественные границы между нами [21].

Таким образом, анализ двух текстов с позиций имагологии позволил установить, что с что зрения концепта «свой-другой-чужой» определенности в восприятии Северо-Западного Кавказ ни у Дж. Лонгворта, ни у Дж. Белла не было. В их повествованиях в различных контекстах можно встреть следующие бинарные оппозиции «свой-другой», «я-другой», но местами по эмоциональной наполненности и критичности восприятия просматривается образ «чужого». В большей степени это свойственно сочинению Дж. Лонгворта, который мог позволить себе негативные оценки порядков в жизни адыгов. Характерно, что фоном для создания образов Черкесии стала Россия, относительно неё в оппозиции «свой-другой» могло уменьшаться расстояние. Индивидуальность текстов обусловили различие в конструируемых образах, принадлежность к единой историко-культурной общности — наличие общих черт