Вы здесь

    • You are here:
    • Главная > Взгляд историка на «Другой» локус



Взгляд историка на «Другой» локус

Любой текст историка — это источник интеллектуальной истории. Однако функции разных жанров этих текстов как продуктов интеллектуальной и культурной деятельности могут быть разными. Профессиональные работы как историографические источники позволяют понять принадлежность автора к той или иной научной школе, его теоретические, методологические, концептуальные предпочтения, документы личного происхождения больший акцент делают на личности историка, его семейном и бытовом контексте, на его характере и темпераменте.

Вместе с тем, сколько бы ни были интимными дневники или письма, у историка главной темой его записей остается наука история, атмосфера научного сообщества, привязанности и неприятие в кругу коллег. Сколько бы ни было научным его творческое наследие, в выборе тематики, в научных подходах, в стиле изложения, в отношении к предшественникам проглядывает личность историка. У историка чрезвычайно важное место занимает проблема «Другого» и проблема места. Любое историческое сочинение связано с «пониманием «другого человека» и «другого» локуса, с «узнаванием» неповторимого прошлого, которое для историка и есть «другое». Здесь уместна метафора «путешествие в прошлое». Практикующий историк, отыскивая и изучая источники, погружаясь в прошлый опыт исследования этих памятников, совершает такое путешествие по намеченному им самим маршруту. А.Я. Гуревич написал в послесловии к «Истории историка»: «Изучая судьбы людей прошлого, мы неизбежно сопоставляем их с собственной судьбой — и для того, чтобы найти параллели и сходства, и для того, чтобы более отчетливо представить себе облик Другого. Ибо знакомство с этим Другим помогает нам понять самих себя» [1]

В связи со сказанным выше понятие путешествия, т.е. перехода от «своего» в «другое», включает в себя и понятие границы, которую пересекает путник. Представитель Познанской методологической школы В. Вжосек отмечает, что в традиционной политической истории вопрос о границе выводит на территориальные споры, расширение или защиту границ: «Споры, конфликты, негоциации и войны ведутся за границы». Понимание же о прошлого как процессуальной социальной действительности представляют границу между человеческой активностью, «границы социо-исторических явлений». Это границы многообразных культурных практик, которые не только определяют конечность, но и взаимопроникновение, подражание, влияние [2]. В этом контексте становится понятной мысль Грэма Грина о том, что граница — это не только пограничная зона и пограничный контроль. На границе «все становится другим; жизнь никогда больше не будет прежней после того, как в ваш паспорт поставили штамп».

При этом историк совершает и пространственные путешествия следом за авторами источников и историческими героями. Так, в популярной в 1980-е гг. книге Н.Я. Эйдельмана, посвященной политической истории России на переломе от XVIIIк XIXвв., особое место отводится пространству Российской империи. При этом ученый показал, как меняется локус под воздействием времени, как медленный путешественник XVIIв. превращался в скачущего путника петровской эпохи. Он погружал нас в миграционные потоки, представлявшие из себя опасные путешествия в Западную Сибирь и на Кавказ, в городской локус Петербурга и Москвы [3]. В одном из исследований по истории символов, идеологии и представлений Европейского средневековья Ж. Ле Гофф реконструировал образ пространства в сознании людей того времени. Он ввел понятие «контроля над маршрутами передвижения людей». Историк ведет современного читателя по пространству римской империи XIIIв.: в Лион, Авиньон, возвращается с ними в Рим [4].

В монографии Е.В. Тарле мы путешествуем по местам детства, походов и заточения Наполеона. Из Корсики мы перемещаемся во Францию, затем — в с армией Наполеона — в Северную Италию, в Африку. Из Западной Европы вместе с завоевателем попадаем в Восточную Европу, а оттуда в Россию. Затем мы проделали вместе с историком обратный путь. Наконец, с о. Эльба перебрались в последний приют Бонапарта — на о. Святой Елены. Однако главное внимание автор сосредоточил на Франции, на ее локальных сообществах. Это и восстание в Тулоне против республиканцев, и парижские рабочие, и пышный двор в Париже, и французская политическая элита [5].

Однако еще один аспект проблемы «историк и путешествие» затрагивает реальное прикосновение историка как путешественника к иному «локусу». Отражение такого путешествия в его текстах сопряжено с целым рядом факторов. Это и цель путешествия, и цель изложения, и характер и взгляды путешествовавшего. Вместе с тем, часто на путевые впечатления и заметки о них накладывается профессиональный контекст. Одновременно даже самое сухое описание локуса, который узнает историк, приобретает эмоциональную окраску.

Изложенные выше соображения попробуем проиллюстрировать взглядами двух советских историков: текстом А. Я. Гуревича и заметками Н.М. Дружинина. Отметим важность места путника в «ином» локусе. Одно дело — праздный путешественник, свободный турист, и совсем другое — «путник поневоле». Это различие чутко подметил сам А.Я. Гуревич, который в 1950 г. приехал работать в Калининский (Тверь) педагогический институт: «Первое, что произвело на меня впечатление, помимо города (приволжская его часть, путевой дворец, построенный для Екатерины,— все это мне очень понравилось бы, будь я туристом),— это мой первый визит в пединститут, ознаменовавшийся следующим разговором с заместителем директора». Все это 16-летнее путешествие в Калинин запомнилось сложностями быта, особенностями преподавательской работы, но главное, историей научных занятий начинающего медиевиста [6].

Автобиографическая книга известного историка академика Н.М. Дружинина, вышедшая в середине 1960-х гг., содержит некоторые «путевые заметки» автора. Рассказ ученого о вынужденных «путешествиях», и туристических поездках подтверждает мысль А.Я. Гуревича о различии между туризмом и поездкой поневоле. Таким путешествием для Дружинина стала эвакуация в Казахстан. Историку запомнилась трудная дорога длиною в месяц до Алма-Аты в теплушках, в тесноте. Как и в случае с Гуревичем, воспоминания были связаны больше с условиями работы и сутью самой работы — научные занятия, написание истории Казахстана, пропагандистская лекционная работа [7]. Бытовая сторона описана одним предложением: «Конечно в материальном отношении жить было трудно, но работалось легко». Такие обстоятельства, как прикрепление к правительственной столовой и выделение специального научного зала в городской библиотеке, а также общая картина бедности и трудностей жизни абсолютного большинства жителей СССР смягчали трудности быта историка [8].

Несмотря на войну, эти условия выглядят все же более благоприятными, чем еженедельные поездки А.Я. Гуревича из Калинина в Москву и обратно на протяжении 16 лет, комната для приезжих рядом с учебными аудиториями и полное отсутствие для занятий научной работой. Поэтому, видимо, он только раз и то в скобках перечислил красоты Твери. Н. М. Дружинин нашел место для своих впечатлений о «чужом» локусе. Именно так воспринимал, несмотря на «единый» Советский Союз, казахов — восточный недавно кочевой народ с его национальным характером, особенностями быта и внутренней жизни [9]. Образ казахского локуса в сознании ученого строился из представлений о народе и местной природе, величавой и необычайно богатой [10].

За границей академик Дружинин стал путешествовать уже с 1955 года. Это была командировка в Рим на XМеждународный конгресс историков. В 1963 г. он побывал в Германии на научной сессии Берлинской Академии наук. Автор говорил о «ярких художественных впечатлениях» от осмотра памятников Италии, Восточной Германии, Вены. Эмоциональное восприятие историка «заграницы» только угадывается в скучном перечне этих самых памятников искусства« [11]. Что обращает на себя внимание, так это полное отсутствие сюжетов о людях этих стран, тем более коллег-иностранцев. В этом ощущается внутренняя самоцензура. Ведь академик замечает, что вел научную переписку с учеными Франции, Италии, ГДР, Японии, встречался с историками Румынии, Чехословакии, Польши, Болгарии, Венгрии [12]. Однако ни имен, ни сути научных дискуссий автор воспоминаний ни разу не упомянул. Становится во многом ясным, политическое и профессиональное благополучие этого ученого, воспитанного на российских дореволюционных историографических традициях.

Временной контекст может в значительной степени раскрыть особенности воспоминаний двух историков, работавших в одну эпоху. Н.М. Дружинин, скончавшийся в 1986 г., столетний лауреат Сталинской и Ленинской премий, известный в мировой историографии ученый внес весомый вклад в развитие социально-экономической истории РоссииXIXвека. Он работал в русле российской историографии начала XXв., не свергая «основы», пережив зубодробительную критику М.Н. Покровского и арест 1930 года. В 1990 г. в последнем томе его Избранных трудов помещены все его записки, дневники, воспоминания и они носят совершенно иной характер. Существенно, что книга «Воспоминания и мысли историка» выросла из анкеты журнала «История СССР» в 1961 г. и опубликована в 1967 г., упакованная в идеологически выдержанную лояльность автора советской власти.

Иная картина своих поездок за рубеж предстает в воспоминаниях А.Я. Гуревича, опубликованных в начале 2000-х гг., куда вошли и записи 1970-х годов. В отличие от Дружинина Гуревич, родившийся в 1924 г., условиями личной судьбы был поставлен в оппозицию к советской власти. Однако любовь к истории увела его от диссидентства к профессиональному «бунтарству», к пересмотру базовых представлений о методологии истории. Благодаря постсоветской эпохе мы в его мемуарах слышим голоса его зарубежных коллег — единомышленников и оппонентов, особенно представителей «Анналов». В отличие же от Н.М. Дружинина А.Я. Гуревич занимался не российской историей, а историей европейского средневековья, что ставило отечественного медиевиста 1960-х — 1970-х гг. совсем в иные идеологические условия. Как и А. А. Зиновьев, он мог бы сказать, главными гонителями его научных исканий, была не столько власть (ни одна книга не запрещена, ни один набор не рассыпан!), сколько его коллеги.

До середины 1980-х гг. Гуревич оставался «не выездным», и первая его поездка за рубеж состоялась в конце 1987 года. Сам автор мемуаров считал, что это путешествие открыло новый этап его биографии [13]. Он увидел мир своих зарубежных коллег как «иной локус», а не как далекую абстракцию, как «иной» разнообразный мир, где люди «обладают системой ценностей, немало отличной от принятой у нас» [14]. Гуревич описывает не памятники Италии и других стран, которые он посетил до 1994 г., когда его настигла слепота. Он сосредоточился в описании своих странствий историка-путника о встречах с людьми и о впечатлениях профессионала о предметах своих исследований. Речь шла об историках и издателях, переводчиках и предпринимателях. Однако самым глубоким впечатлением, оставленным в душе нерелигиозного ученого, была встреча с Папой Иоанном Павлом II: «более всего в Италии я был потрясен именно общением с папой, главой католической церкви, которая воплотила в себе динамизм средневековой Европы». Гуревич считал, что Христос стал мощным фактором человеческой истории. Поэтому для него как медиевиста была столь важной встреча с выдающимся главой католичества [15].

А.Я. Гуревич смотрел на Запад как объект исторического изучения. Он считал, что «иной» локус, который ты анализируешь по письменным источникам, надо пережить физически. Ученый рассматривал Италию, Англию, Францию, Исландию, Германию изнутри своих знаний об их средневековом мире. Он видел тени людей той эпохи, слышал их голоса [16]. Историк пережил неизгладимые впечатления от Рима, Флоренции, Венеции, которые стали зримым «воплощением истории европейской культуры на протяжении огромных исторических эпох» [17].

Надо отметить еще одну особенность впечатлений А.Я. Гуревича от европейского локуса. Увиденное не столько обогащало его духовные силы, сколько подтверждало представления его как исследователя об этом мире. Ведь зримо ощутил он этот мир только в 65 лет, когда большая часть его профессионального пути была пройдена. В отличие от Н.М. Дружинина, для которого европейский мир был представлен как совокупность прекрасных памятников для осмотра туристами, но мало связанный с профессией, А.Я. Гуревич воспринимал этот «иной» локус как свой, исследованный и понятый профессионально. В большей степени он заново знакомился с современными людьми этого мира, к примеру, с главой Ватикана или с научными сообществами Лунда, Кембриджа, Оксфорда [18].

В отличие от воспоминаний Дружинина на страницах мемуаров Гуревича мы встречаем десятки имен иностранных коллег, особенно в описании зарубежных поездок. Историка интересует его профессиональная проблематика, которую он продолжает обсуждать с коллегами, полемизировать с ними. Это было одним из аргументов нужности и профессионального интереса к его взглядам. Дело в том, что сфера его исследовательских усилий, его методологического поиска определялась историей Запада, и оценка в западной историографии была особенно ценной

Симптоматично, что при всем различии судеб, характеров, взглядов и предметов профессиональной работы обоих историков — Н.М. Дружинина и А.Я. Гуревича, объединяет их общее представление о необходимости их личных воспоминаний о Своей, но Чужой для современного читателя эпохе, об иных многообразных мирах. Анкета, которая стала основой Воспоминаний Н.М. Дружинина, была задумана в контексте передачи профессионального опыта маститых историков молодым коллегам-ученым и имела заголовок «Как Вы стали историком?». Во вступлении он писал: «Дети обыкновенно обгоняют родителей..., но и „отцы“ могут очень многому научить молодое поколение» [19]. Книга А.Я. Гуревича закрывается призывом к своим сверстникам «передать свой жизненный опыт новым поколениям историков. Он считал это своим долгом перед молдежью [20]. Разница лишь в том, что «научить» и «передать» имеют разные смыслы, но эти смыслы рождены в профессиональных занятиях историей, когда прошлое — не праздный интерес, не развлечение и не конъюнктура, а связь времен и прогнозирование будущего.