Вы здесь

    • You are here:
    • Главная > Советская повседневность в биографических воспоминаниях сельчан



Советская повседневность в биографических воспоминаниях сельчан

Сведения об авторе: Гайлит Оксана Александровна - к.и.н., доцент кафедры современной отечественной истории и историографии ГОУ ОмГУ им. Ф.М. Достоевского.

Исследование выполнено при финансовой поддержке

Министерства образования и науки РФ в рамках федеральной целевой программы

"Научные и научно-педагогические кадры инновационной России на 2009-2013 гг.",

государственный контракт   02.740.11.0350

История человеческого общества формируется из множества локальных сюжетов, индивидуальных опытов и частных случаев, которые как фрагменты мозаики выстраивают общую картину реальности. Эта картина не будет полной без ключевого элемента общественной системы – отдельного ее представителя. В данной работе мы обратились к индивидуальному жизненному опыту рядовых сельчан, чьи биографии представляют собой миниатюрный слепок советской эпохи, а поступки, чувства и переживания являются частью советской повседневной культуры. Особый интерес, в данном случае, вызывает субъективный аспект воспоминаний: восприятие сельчанами советской реальности, их представления о себе и своей жизни.

Все наши герои (в работе использовано 9 биографических интервью, собранных автором статьи в двух районах Омской области) – представители первого советского поколения (женщины, 1920-1930-х гг. рождения), т.е. люди, родившиеся и прошедшие социализацию в рамках советской политической системы и культурной традиции. В современной социологии нет единого представления о границах поколений XX в. В данном случае мы пользуемся поколенческим рядом, выделенным В.В. Семеновой [1] на основе субъективных представлений поколения о самих себе. Согласно этой периодизации, наши респонденты относятся к «околовоенному» поколению, которое исторически связано с временны́м образом «войны». Именно это событие оказало существенное влияние на их жизненный опыт и мироощущение.

Воспоминания рядовых сельчан о войне ассоциативны, в них нет точных дат, последовательно изложенных фактов или событий, генетически связанных друг с другом. Зачастую ответы кратки, но эмоционально окрашены (слезами, нежеланием вспоминать). «Война, она и есть война, чё говорить» (П.И. Туркина [2]). Память о войне дискретна, она соединяет в себе два уровня представлений. Первый уровень ассоциаций может быть условно назван «официальным», поскольку представляет всем понятную, емкую, но безличную лексическую формулу: «повестки, проводы, похоронки». «Да, началась война, помню. Вот. Повестки эти все присылали, да убивали, да похоронки шли. Страшно было, как война началась.» (З.Н. Першукевич [3]). Употребление респондентом этой формулы, с одной стороны, демонстрирует наличие воспоминаний о военной эпохе, а с другой, дает понять, что респондент желает исчерпать этим данную тему. И все же тема войны не может не провоцировать на воспоминания, и тогда включается второй уровень ассоциаций, связанный с индивидуальными переживаниями. На этом уровне военные воспоминания прочно связаны с сюжетами голода и работы.

Важнейшей характеристикой повседневности военной эпохи выступает голод. «Ой, голод был! <…> Страшно, что было в войну!» (З.Н. Першукевич). Стратегии выживания, выработанные сельским социумом в предшествующие голодные периоды, возрождали рецепты приготовления различных заменителей хлеба [4]: «Как не родилась картошка, ну чё, вот этот клевер, все на свете, липу разведешь, лепешки стряпали, пекли.» (З.Н. Першукевич).«И варили боланду, а боланда что такая: вода и муки посыпят ржаной, заварют, и вот эту боланду мы ели… <…> То гнилой рыбы привязут какой-нибудь бочку, уху сварют.» (М.А. Козловская [5]).Голодали в деревнях и на лесоучастках: «Вот мы же норму выполним, нам давали 800 г. хлеба. <…> А что этих 800 г., я его за раз съем» (М.А. Козловская).

И все же выжить вне колхозов, по мнению респондентов, было проще: «Как же не голод! 200 г. кусочек хлеба. Ну, мать работала ей, наверное, 800 г. давали, а мы по 200 г. в день. Хорошо, что имели огород, коровку, молочко же каждый день было, только этим и жили. <…> А, которые работали в колхозе за трудодень, палочку им напишут и ниче, больше ничего. Дак вот как они жили?!» (Е.С. Резанова [6]). В отличие от работников лесных участков, колхозники не состояли на государственном довольствии, не получали на детей хлебный паек, а потому были вынуждены, по мнению Т.К. Щегловой, идти на правонарушения – кражу хлеба [7].

Для наших респондентов, переживших голод, мерилом благополучной жизни становится сытость: «А после войны работать было хорошо, пока наладились после войны, зарабатывали, да получали тоже хлеб и все давали. Держали скотину, масло вот давали, все такое. На трудодни получали хлеб, как колхоз был» (З.Н. Першукевич). А главным признаком «хорошей жизни» является достаточное количество хлеба.

Другим сюжетом, определившим воспоминания рядовых сельчан о войне, стала работа: «Война, помню. Вот в войну работала…» (З.В. Сергеева [8]). «Да, я в войну восемь лет, я была [работала на тракторе – прим. О.Г]. Четыре года я была на прицепе, как и всегда, когда война была сильно такая. А потом, мужиков-то нет, четыре года сама еще работала на колесном [тракторе]. <…>Все приходилось и на колесниках, и на конях, и клади клала за мужиков» - вспоминаетМария Филипповна Кириллова [9]. Для нее война растянулась на восемь лет, которые она проработала на тракторе «за мужика». Своя периодизация войны и у М.А. Козловской: «Я пошла с тридцать девятого уже в лес. Меня захватила война туда. Всю войну отработала в лесу. <…> И отработала всю войну <…> до сорок седьмого года. С тридцать девятого по сорок седьмой год». Как мы видим, военное время в воспоминаниях респондентов маркируется не сражениями и политическими событиями, а тем временем, когда они выполняли тяжелую физическую работу в отсутствии мужчин.

Заметим, что ассоциация «война-тяжелый труд», свойственна не только респондентам, достигшим к началу 1940-х гг. трудоспособного возраста (родившиеся до 1925 г.). Работать приходилось и подросткам, с 10-13 лет они привлекались к различным работам в колхозе (причем такая практика была распространена и в предвоенный, и послевоенный период): «Как война началась, я еще не закончила, не стала в школу ходить. <…> У мамы шесть детей было. Папу взяли в армию тоже, по болезни отпустили, дома был. А робить-то надо… Боронили тоже, все далали, в заготовку ездили, везде ходили» (З.Н. Першукевич). «Отца забрали на фронт, погиб он там, нас осталось трое [у] мами. И нам спокою никакого не было, гоняли везде малой» (Л.И. Попова [10]).

Как мы уже говорили, военная эпоха для наших респондентов не закончилась в мае 1945 г. Концом войны для них стало возвращение мужчин, преодоление голода, появление возможности покинуть колхоз. Например, М.А. Козловская ассоциирует конец войны со вступлением в брак: «Потом уже вышла замуж, стало легче, тут война кончилася». На самом деле ее замужество состоялось в 1946 г., но для респондента важна не хронологическая последовательность данных событий, а их символическая перекличка: брак, семья, нормированная работа – символы возврата к мирной жизни.

Тема труда актуализируется в памяти респондентов не только вопросами о войне. Следует заметить, что «работа», «труд» занимают главное место в воспоминаниях сельчан о собственной жизни. Именно через эти категории они конструируют свои биографии. «…Родилась, начала работать с 10 лет, нас начали гонять на работу» - так представляет себя интервьюеру Любовь Ивановна Попова. Вся ее жизнь связана с колхозом: «Я, это, - вечная колхозница, потом совхоз. И пошла с совхозу на пенсию. <…> И родилась в колхозе, и на эту…[пенсию] только с совхозу пошла, потому что колхозы перевели на совхозы». В данном случае словосочетание «вечная колхозница» скорее символизирует не членство в коллективном хозяйстве, а обязанность трудиться в нем.

Характер работ, выполняемых простыми колхозниками, зависел от потребностей колхоза, поэтому был разнообразным. Они были в колхозе «всем»: «И телят поила, и овечек кормила, пасла, и дояркой была. <…> И я вот работала в колхозе всем…» (Л.И. Попова). «Свалится в «кочки» корова, свалится, и вот попробуй, вот вытяни ее. Мы были и врачами, и всем…» (М.К. Лютина [11]). Такое отношение к человеку, как к «винтику» в гигантском производственном механизме, характерно не только для колхозной системы: «Все работы прошла! У меня работы были, м-м-м! Ледянка, подсочка, лес подсачивали, это резали, чтоб смола затекла в баночки. Подсочка, заготовка, <…> ледянка» - вспоминает Зинаида Васильевна Сергеева о работе на лесоучастках.

Такая необходимость быть всем и везде, однако, не сформировала у наших респондентов ощущения собственной значимости. Напротив, необходимость выполнения тяжелой и разнообразной работы, утилитарное отношение к рядовым работникам колхозов со стороны руководства, формировало у сельчан ощущение собственной незначительности, а порой и ничтожности. «Нас гоняли, как не знаю што. Вот летом, собирайтесь баржи грузить. Идем пешком в Шиш. В Шишах кончили грузить, собирайтесь в Аргаиз, вторую часть. Туда идем ешо пешком» (М.А. Козловская).«Нас переводили туда-сюда, как этих <…> телят» (М.К. Лютина). Заметим, что обида за тяжелую жизнь актуализируется в современный момент. «Никто на нас внимания не обращает. Как работали в войну, старые – никому не надо» (М.А. Козловская). «Работали мы, работали, закинули нас, пенсионеров! Никто не приедет, никто нас не проведает. Когда работали, тогда мы были надо. А теперь ушли на пенсию, мы никому не нужны» (Н.К. Солтон [12]). Уход на заслуженный отдых они воспринимают как заброшенность, ненужность, что подкрепляется минимальным (или близким к минимальному) размером пенсии, бытовыми трудностями (необходимость добывать дрова, самостоятельно заготавливать сено для скота). Их просьбы о помощи в адрес местной администрации, как правило, остаются без ответа. Это формирует устойчивое убеждение о бесправности рядового сельчанина, его приниженном положении.

Подводя итог своей жизни, рядовые колхозники не склонны идеализировать колхозное прошлое: «Ой, не дай Бог ранешняя жизнь, какая была, ой, тяжелая!» (З.Н. Першукевич). Тяжелые 1940-1950-е гг. определили их восприятие собственной жизни. Даже отмечая позитивные перемены, произошедшие в их жизни с появлением совхозов в 1960-1970-е гг. (ежемесячная оплата труда, переход на денежную зарплату) не изменили общего впечатления от прожитых лет. Любопытно, что эти более благополучные десятилетия занимают наименьшее место в воспоминаниях сельчан.

 

Примечания:

[1] Семенова В.В. Современные концепции и эмпирические подходы к понятию «поколение» в социологии // Отцы и дети: Поколенческий анализ современной России / Сост. Ю. Левада, Т. Шанин. М., 2005. С. 80-107.

[2] Туркина Прасковья Ивановна, 1913 г.р., с. Бергамак Муромцевского р-на Омской области (интервью 2009 г.)

[3] Першукевич Зоя Никандровна, 1929 г.р., д. Айлинка Знаменского р-на Омской обл. (интервью 2008 г.)

[4] По мнению современного исследователя В.В. Кондрашина, рецепты суррогатов, заменяющих хлеб в голодные годы передавались крестьянами из поколения в поколение: Кондрашин В.В. Голод 1932-1933 годов: трагедия российской деревни. М., 2008. С.64.

[5] Козловская Мария Андреевна, 1924 г.р., с. Новоягодное Знаменского р-на Омской обл. (интервью 2007 г.)

[6] Резанова Евдокия Степановна, 1927 г.р., с. Новоягодное Знаменского р-на Омской обл. (интервью 2007 г.)

[7] Щеглова Т.К. Деревня и крестьянство Алтайского края в XX веке. Устная история. Барнаул, 2008. С.392.

[8] Сергеева Зинаида Васильевна, 1924 г.р., п. Усть-Шиш Знаменского р-на Омской обл. (интервью 2008 г.)

[9] Кириллова Мария Филипповна, 1922 г.р., с. Киселево Знаменского р-на Омской обл. (интервью 2007, 2009 г.)

[10] Попова Любовь Ивановна, 1928 г.р. с. Новоягодное Знаменского р-на Омской обл. (интервью 2008 г.)

[11] Лютина Мария Кирилловна, 1936 г.р., д. Таборы Знаменского р-на Омской обл. (интервью 2008 г.)

[12] Солтон Надежда Константиновна, 1935 г.р., д. Таборы Знаменского района Омской обл. (интервью 2008 г.)