Вы здесь

    • You are here:
    • Главная > Газеты как исторический источник о социальных и культурных практиках городского населения российской империи начала XX века



Газеты как исторический источник о социальных и культурных практиках городского населения российской империи начала XX века

Сведения об авторе:Ильинский Илья Игоревич – студент третьего курса исторического факультета Санкт-Петербургского государственного университета.

Одним из самых информативных и при этом сравнительно легко доступным для начинающего историка источников в деле изучения социальных процессов являются газеты. В эпоху, когда телевиденья и даже радио ещё не существовало в качестве средств массовой информации, именно газеты были самым массовым основным источником полезной и актуальной информации для городских жителей, в то же время они обладали обратной связью с ними и содержание газет может многое сказать об их аудитории. Многое можно сказать о связи газет с социальными слоями городов по их реакции на злободневные политические события, одним из которых стало убийство эсеркой Марией Спиридоновой жандармского полковника Луженовского в 1906 году. Так получилось, что Спиридонова совершила свой теракт уже после манифеста 17 октября 1905 года, когда пресса находилась на новом витке своего развития. Уже в 1900 по статистике в России выходило 125 различных общественно-политических изданий. На 26 ноября 1905 г. издавалось около 1400 газет и журналов на русском языке. Заметным явлением первой русской революции стало появление легальных партийных изданий [1]. Сочувственно относился к террористке В. Владимиров из буржуазной, близкой кадетам газете «Русь». В схожем тоне о ней писал официальный орган партии кадетов — газета «Речь». Немало публикаций похожего толка мы можем найти в эсеровской печати — газетах «Голос», «Народный вестник». Дело Спиридоновой не оставило равнодушными все социальные слои среди городских жителей. Негативно отзывалась о терроре близкая к монархическим и черносотенным кругам газета «Киевлянин». Для изучения официальной точки зрения, близкой чиновничеству, представляет собой интерес позиция едва ли не самой массовой газеты страны -  приложения к «Правительственному вестнику» - газеты «Русское государство» и самого вестника. Умеренную позицию по отношению к делу заняла ещё одна крупнейшая газета страны - «Новое время»(тираж превышал 65 тысяч экземпляров) ,близкая к торгово-промышленным кругам и партии октябристов. Наконец, уже не с такими подробностями упоминали о теракте, цитируя сообщения РТА(Российское телеграфное агентство) менее политизированные издания - «Свет», «Биржевые ведомости» и многие другие. Перечисленные выше газеты, ориентировавшиеся на различную аудиторию и поддерживавшие разные общественно-политические круги, представляют собой превосходный исторический источник по вопросу политической ориентации, отношения к террору, женщине и лично Марии Спиридоновой со стороны различных социальных слоёв городских жителей.

После публикации письма, повествующего об устроенных над ней истязаниях, газетой «Русь» 12 февраля 1906 года стала известной всей стране. В публикациях Руси очень много фактологической информации по делу, личности Спиридоновой, большинство же остальных публикаций касающихся дела, представляют собой оценки и мнения современников, которые представляют в печати социальные слои, с различной политической ориентацией. Личность Луженовского оппозиционное и близкое к кадетам издание - «Сын Отечества» оценивало недвусмысленным образом: «...была чуть ли не поголовная порка: драли всех — виновных и невинных, последних, чтобы сознавались в том, чего не было. Поркой руководил Луженовский; Тут Луженовский объявлял всем, что Тамбовская губерния объявлена на военном положении (каков враль!), в силу чего все «бунтовщики» будут выпороты, причём кто чуть пошевелится будет моментально расстрелян» [2].

Вот что говорит о Луженовском сама Спиридонова: «Возьму один уезд и одного в нём кровавого работника — Луженовского. Напомню несколько деревень, где он был.... - все это села, которые представляют из себя после Луженовского картину такого же опустошения, как болгарские деревни после нашествия турок... В деревню ехал Александр Дубровин, социал-демократ... ехал, чтобы убедить крестьян не жечь усадьбы... Его схватили, не зная, кто он и каковы его цели, и замучили его в течение 4-х дней. Когда через 4 дня его родственницам, удалось проникнуть к его трупу, - они не узнали его... К стопам бюрократии Луженовский со  своих триумфальных поездок клал победные трофеи в виде убитых крестьян, разорённых хозяев, изнасилованных женщин и избитых детей... В качестве начальника охраны в г. Борисоглебске он тоже блестяще действовал. Город был тихий, оппозиции там не было. 18-го октября была радостная манифестация, говорились речи, высказывались пылкие надежды. Луженовский всех этих говорунов пересажал... Он был народный угнетатель и никакой меры обуздания кроме смерти найти на него было нельзя...» [3]. Таким представлял каратель в глазах прогрессивной, ориентированной в сторону парламентаризма и народоправства «общественности». У газеты «Новое время» был совсем другой взгляд на личность Луженовского: «Для администрации это был вообще не весьма приятный обыватель: он вечно возился с крестьянами, защищая их в процессах и кляузах, начинаемых против них тамбовскими ленд-лордами... кричал повсюду, что крестьян обкрадывают, что повсюду идёт воровство и взяточничество... шумел страшно, как может шуметь экспансивный, здоровый и чересчур прямой человек... он был человек, по общему мнению хороший, так как часто благотворительствовал, защищал бесплатно бедных, давал деньги мужикам. И в городе против него ничего не имели бы, если бы.... Если бы он не был опять- таки чрезмерно прямым и не нападал на земство... дело в том, что Луженовский ни в чём не знал границы, он начинал клясть и ненавидеть земского деятеля, если встречал в нём нерадение о прямом земском деле, главное о мужике, и нападал уже на личность и удержу не знал в глумлении и злобе. Иногда он бывал и несправедлив, а обвинения его злобны и он зарывался и говорил Бог знает что. Луженовский — образованный, умный человек, талантливый, с душою демагога и публициста(сами противники называли его мне талантливым идеологом реакции), убеждённый теоретик-славянофил... Направо и налево он упорно заявлял, что он монархист... Убеждённый монархист да ещё напрашивающийся  на скандал, для провинциального либерального общества этого довольно... его изгнали отовсюду. Его травили те, кто его когда-то уважал. А чёрный лагерь воспользовался им как орудием...»[4].

Стоит отметить, что «Новое время» - газета близкая к партии октябристов и её избирателям — купцам, дворянам, чиновникам, зажиточным крестьянам. Рассмотренные газетные публикации демонстрируют нам социально-политическую ситуацию в стране, в целом эпоха первой русской революции с её разделением на «революционеров», «реакционеров» и критикующих и тех и других «эволюционеров». В центре политической борьбы в уездном городе Борисоглебске — земство, настроенное умеренно антиправительственно, обиженный им ставленник губернатора, с почти неограниченными полномочиями, который оправдывает самовластье тем, что революционеры несут за собой абсолютный хаос. Перед нами предстаёт ещё достаточно пёстрая, неструктурированная, незрелая политическая система, в которой партии ещё только нарождаются, ищут для себя социальную опору и главный актуально стоящий вопрос — отношение к революции и народным угнетателям, всё остальное ещё не настолько важно. Определенную информацию об отношении общества к женщине, к пыткам по отношению к ней даёт кадетская «Речь»: «Теперь расследование произведено. Не правительственным правосудием, а общественным. Корреспонденция «Руси» закрепила всю картину преступления. С холодной обстоятельностью полицейского протокола описаны следы побоев, ссадины, синяки, рубцы. Били, истязали, пытали. Насиловали. Я не говорю оскорбляли. Зверь не может оскорбить Шарлотту Кордэ. Но всё-таки не сломили. Только 2 раза виделась мать  с нею в тюрьме. На первом свидании дочь просила мать примириться с возможностью казни. «Я умру с радостью» [5].Вот речь её адвоката казачьего есаула Филимонова:«Гг. Судьи, я так же, как и вы, вырос в военной среде, посвящающей всю свою жизнь военному делу. Мы все воспитаны в сознании необходимости прямо и смело смотреть в глаза смерти, а в случае необходимости причинять её другим. Но я также как и вы твердо знаю, что рука честного воина даже в пылу брани, в самом горячем бою не опускается на голову женщины. Мы знаем, что военные люди женщин не убивают» [6].  Как мы видим, отношение и к политическим заключённым, а уж тем более к женщинам, чья честь была незаслужено поругана, в ту пору отличалось живейшим сочувствием. И если реакционно настроенные издания не могли не критиковать и изобличать террор, то лично к Спиридоновой относились в меру сочувственно: « Спиридонова успела отравиться слишком сильным и заманчивым для молодых людей ядом революционной пропаганды; на веру она приняла своим юным сердцем звонкие и красивые фразы беспощадной критики всего существующего, фразы, ни к чему не обязывающие их авторов, но сплошь и рядом толкающие на путь самых тяжёлых преступлений... Пускай же воспользуется она жизнью, как и множество других, ей подобных, для глубоких размышлений о том, что бесконечная сложность жизненных явлений не разрешается револьверным выстрелом... » [7].

К вопросу об отношении к революции примыкает вопрос об отношении к террору, получивший в связи с делом Спиридоновой новое звучание. И здесь мы также сталкиваемся с неоспоримым фактом: террор и революционное движение заставили значительную часть общества на противоположные стороны баррикад. Интерес к этой теме газет подхлестнуло убийство изувечивщих Спиридонову есаула Абрамова и пристава Жданова, произошедщее вместе с её помилованием весной 1906 года.

Вот, что писало о проблеме смертной казни и революции газета «Киевлянин»: «Русским революционерам не по плечу откровенность исторических преступников. Они предпочитают щеголять в масках мягкосердечия и любви к ближнему, составляя новый тип сентиментальных террористов, одной рукой, подписывающих требования об отмене смертной казни, а другой предписывающих усиленную фабрикацию бомб...  Просто глазам не веришь, читая фельетоны о «несчастных жертвах тирании»... Где уж тут вникнуть читателю в коротенькую заметочку, набранную самым мелким шрифтом и помещённую в самом дальнем углу о том, что: сегодня на такой-то улице, пятью выстрелами в спину убит городовой, стоявший на посту около такой-то фабрики... Ни слова сочувствия. Ни единой строчки сожаления... Где справедливость?»[8].

Да убийство Жданова — преступление! Да убийство Жданова — самосуд... Но эти понятия приложимы к этому акту террора только при том условии, если в стране незыблемо стоят закон и право и если власть управляющая прежде всего верна закону и праву. Только при таких условиях государственности — убийство Жданова — преступление и самосуд в обычном юридическом смысле этого слова. Но разве у нас были и есть эти условия, эти элементарные устои правового государства? Разве наша правящая власть не сама же первая разрушила всякие нормы законов?... Когда Аврамов истязал Спиридонову закона не было в живых на Руси... Не ради торжества чувства мести требовало русское общество суда над Аврамовым и Ждановым, - но ради принципа воздаяния по закону преступнику. Что сделало правительство Витте — она оставило безнаказанным Аврамова и Жданова... Убийство Жданова — только результат правительственного безначалия. Если бы власть не узаконила преступления, жизнь не дала бы преступлений. Общественны террор -  преступен, но правительственный — вдвойне, ибо второй никогда не является самостоятельно; Жданов убит потому, что наша власть до того убила закон, который мог бы защитить народ от преступных посягательств Жданова» [9].

Как мы видим, по приведённым отрывкам из газет и здесь в обществе наблюдается раскол на революционный и охранительный лагеря, который демонстрирует нам барометр общественного мнения начала века, коей для той эпохи являлась газета. При всей специфичности, а иногда и недостоверности фактов, приводимых в газетах, они показывают нам важнейшую часть истории страны глазами её населения. Что уже делает их ценнейшим и незаменимым историческим источником.

 

Примечания

  1. С.Я. Махонина История русской журналистики начала XXвека. - М.: Флинта, 2004, с. 23.
  2. Русь, СПБ, 8 марта 1906.
  3. Двадцатый век, СПБ, 1906, 27 марта.
  4. Новое время, СПБ, 1906, 18 марта.
  5. Речь, СПБ, 8 марта 1906.
  6. Русь, СПБ, 18 марта 1906.
  7. Русское государство, СПБ, 7 апреля, 1906.
  8. Киевлянин, 10 марта 1906.
  9. Голос, СПБ, 5 мая 1906.