Вы здесь

    • You are here:
    • Главная > Проблема повседневности и обыденное историческое сознание (постановка проблемы)



Проблема повседневности и обыденное историческое сознание (постановка проблемы)

Сведения об авторе:Маловичко Сергей Иванович, д-р ист. наук, профессор, заведующий кафедрой истории и культурологи Российского государственного аграрного университета – МСХА имени К.А. Тимирязева; профессор кафедры источниковедения и вспомогательных исторических дисциплин Историко-архивного института РГГУ.

Сегодня межвузовский научно-образовательный центр «Новая локальная история» проводит свою 7-ю интернет-конференцию, которая на этот раз посвящена проблемам социальных практик и повседневной жизни горожан и сельских жителей. В этой связи, сразу хочется вспомнить, что «история повседневности» как одно из кросс-исторических проблемных полей новой локальной истории было заявлено нами еще в 2002 г. в «Концепции» научно-образовательной программы [1]. Однако только сейчас мы решились вынести на обсуждение эту, ставшую уже популярной в историографии, проблему. 

Два десятилетия назад С.В. Оболенская совершенно оправдано, вслед за западноевропейскими учеными, связала появление направления «история повседневности» с процессом «демократизации науки». При этом, демократизация понималась не как вульгаризация, не как вытеснение профессионалов дилетантами, а «главным образом как содержательное и методическое изменение смысла исследований в духе внимания к простым людям»[2]. Неслучайно, один из теоретиков немецкой истории повседневности (Alltagsgeschichte)Алф Людтке замечает, что это направление обращает внимание на повседневные практики простых «маленьких людей» (kleineLeute), на жизнь и выживание тех, кто ранее не был замечен историей [3].

Действительно, история повседневности, как отмечали в конце 80-х гг. XXв. бросила вызов теоретической и методологической гегемонии структурной социальной истории и стала строить «радикально новую парадигму социального исторического исследования»[4].  Однако не следует забывать, что история повседневности явилась одним из направлений не только современной исторической науки, но и гуманитаристики в целом, откликнувшееся на изменяющуюся актуальную социокультурную ситуацию, желавшую восстановить замалчиваемую историю или историю молчащих [5] и призывающую к осуществлению «этического поворота»[6]. Как мне уже приходилось писать, сконца XXв. этика стала прочно утверждается в фундаменте теории современного социально-гуманитарного знания, которое и оказывает непосредственное влияние на новую историографическую культуру. Восприимчивые к вызовам времени историки под влиянием этой  теории стали разрабатывать новые направления и исследовательские области, выбирают более этичные относительно практики историографической культуры XIX– XXвв.  темы. Нужно сказать, что “этический подход” становится одним из инструментов, который довольно явно используется многими историками, идентифицировавшими себя с так называемой «новой историей». Этот инструмент не может быть универсальным для всей историографии, но он отличает новую историографическую культуру, становясь важной ее чертой [7].

В проблемном поле истории повседневности, отмечает Людтке, наиболее важным является повторяемость социальных и культурных практик людей в прошлом, так как через повторение повседневные смыслы и действия становятся прагматичными и «освобождают» человека от неуверенности и сомнений (которые уже являются проблемой не-повседневности)[8]. В русском языке, по замечанию Н.Л. Пушкаревой,  синонимами слова «повседневность» являются будничность, ежедневность и обыденность. Они указывают на то, что все, относимое к повседневному, привычно, оно ничем не примечательно, повторяется изо дня в день [9].

В конце XXв. В.А. Муравьев в докладе на ежегодной конференции, проводимой кафедрой источниковедения и вспомогательных исторических дисциплин РГГУ (посвященной проблемам исторической антропологии), задал вопрос: «предрасположена ли российская историографическая традиция к истории человека в России, к человеку в российской истории? [10] Несмотря на то, что историк ответил на него положительно, он указал на возможную причину малой востребованности антропологического подхода специалистами в области российской истории из-за малой обеспеченности источниками, «отражающими ментальные явления, стоявшие вне государственной традиции, источниками, способными полноценно обеспечить антропологически ориентированное историческое изучение»[11]. Ученые, работающие в проблемном поле истории повседневности отмечают, что методологической основой их исследований является антропологический подход, который позволяет плодотворно работать с документами личного происхождения: воспоминаниями, старыми фотографиями, дневниками и т.д.[12]

Историческим источником, позволяющим мне провести исследование, стал дневник. Этот источник личного происхождения дышит повседневностью, так как ежедневные / еженедельные / ежемесячные записи характеризуются повторяемостью и практичностью. Его писал молодой человек, житель сельской местности, но уже не крестьянин, а волостной писарь.

Дневник хранится в Красноборском собрании № 111 Древлехранилища Института русской литературы РАН, куда он был передан 1970 г. дальними родственниками автора. Я пользуюсь опубликованным текстом дневника, который в 2005 г. под названием «Дневник волостного писаря А.Е. Петрова (1895-1906)» он был напечатан в журнале «Русская литература» В.И. Щипиным [13]. Публикатор восстановил нарушенную последовательность листов, в некоторых местах дополнил окончания слов и личных имен, вставил слова связки (там, где имелись пропуски слов) и отметил это в публикации отдельными обозначениями. Стилистические особенности, характеризующие речь автора были оставлены без изменений[14].

Автор дневника – Андрей Егорович Петров, родился в 1874 г. в крестьянской семье в селе Черевковке Сольвычегодского уезда Вологодской губернии, где закончил министерское сельское одноклассное училище. Петров начал вести дневник с 1895 г., работая писарем Ляховского волостного правления (в 15 верстах от родного села). В 1900 г. А.Е. Петров перебрался в Ярославль, где, как предполагает В.И. Щипин, служил письмоводителем в одном из учреждений [15].

Для конструирования практик повседневности, связанных с образом жизни и деятельностью молодого человека, такой исторический источник вполне подходит уже самой неоднократной авторской рефлексией о повседневности. Так, например, в начале 1900 года А.Е. Петров записал: «Как скоро время идет, уже второй день поста, но при работе я и не заметил! И снова потянулись серые, будничные дни (курсив мой. – С.М.). Тем лучше, буду делать вот и все, ни о чем не думая. Все это хорошо, но плохо одно - опять я один и один! А тут еще тревожат старые раны люди. Боже, да пусть они провалятся, хоть сквозь землю. Так мне бы не надоедали». Однако перед своим исследованием я ставлю несколько иную задачу. Мне представляется важным выявить иную повседневность – обыденное историческое мышление автора дневника.

В последние десятилетия XXв. сначала за рубежом, а затем и в нашей стране произошло признание повседневного в философии [16] и обыденным – вненаучным знанием стала интересоваться философия повседневности [17]. Как отмечает В.А. Лекторский, развитие современной науки и связанной с ней идеологии сциентизма  привело к резко негативному отношению ко всем без исключения вненаучным формам мышления. Однако ситуация к концу XXв. начала меняться, поэтому можно ожидать, что все более частыми будут попытки переосмысления научности и вненаучности, а также иного отношения научного мышления к разнообразным вненаучным мыслительным образованиям. По мнению философа, научное мышление – лишь один из способов познания реальности, он существует наряду с другими способами и в принципе не в состоянии их вытеснить. Признание иных способов объяснения реальности В.А. Лекторский связывает с демократизацией научного знания и со свободой, которая «мыслится уже не как овладение и контроль, а как установление равноправно-партнерских отношений с тем, что находится вне человека: с природными процессами, с другим человеком, с ценностями иной культуры, с социальными процессами, даже с нерефлексируемыми и «непрозрачными» процессами моей собственной психики» [18].

В начале XXIв. кроме философов и социологов  указанной проблемой заинтересовались лингвисты, которые обратили наше внимание на то, что исследование повседневной жизни должно включать не только практики поведения и действий людей, но и изучать формы сознания [19]. Следует отметить, что историческая наука оказалась к подобному вполне подготовленной. Обозначенная историками в последние десятилетия проблема «памяти» поставила под сомнение историографию, которая предпочитала изучение постоянных структур прошлого, но пренебрегала изучением современников – носителей того или иного знания о прошлом.

Критика посмодерном традиций европейского рационализма, парадигмальное изменение в гуманитаристике и историографические «повороты» последних десятилетий, оказали влияние на обращение историков к человеческой субъективности, а значит, усилили внимание к текстам, в которых отражается сознание обычного человека. «Историческая наука по характеру своего объекта,  - подчеркивала О.М. Медушевская, - может и должна быть наукой о человеческом мышлении»[20]. Внимательное отношение к формам общественного сознания даёт возможность увидеть неоднородность поля и так называемой «научной истории». Как мне уже приходилось писать, оно состоит из разных по целеполаганию историографических культур – научно ориентированной и социально ориентированной [21].

Почти пятнадцать лет назад российские лингвисты Н.Н. Козлова и И.И. Сандомирская (обратившие внимание на источники личного происхождения, дающие возможность увидеть повседневную жизнь простого человека («документы жизни»)), отметили, что «новые интерпретации останавливаются перед ошеломляющими открытиями в области источниковедения. Теперь с нами говорят не только архивы… Меняется само представление о том, что есть источник, что есть документ». В данном случае ученые имели ввиду феноменологический подход к изучению текстов [22].

Повседневное / обыденное историческое мышление, как мне представляется, помогут исследовать феноменологическая парадигма источниковедения (разрабатываемая кафедрой источниковедения и вспомогательных исторических дисциплин Историко-архивного института РГГУ), в которой  в качестве объекта источниковедческой операции выступает не только отдельно взятый исторический источник, а система исторических источников, соответствующая определенному типу культуры [23], а также антропологический подход, позволяющий актуализировать принцип «признания чужой одушевленности», т.е. одушевленности автора источника [24].

Как источник для репрезентации обыденного исторического мышления дневник удобен в том отношении, что в него записи заносятся без предварительной подготовки, являясь рефлексией на происходящее сегодня и здесь. Так, обыденность знаний характеризует отчаянное признание А.Е. Петрова: «В голове хаос ужасающий: и Дарвин с астрономией, и Конт с богословием, истории, данные с доисторическим человеком, и черт знает! Вообще все, что я читал, все припоминается и бродит, брожение внешнее какое-то…»

Дневниковые записи характеризуются отсутствием специальной литературной обработки текста (что делают авторы мемуаров). Как таковые, исторические сюжеты там отсутствуют, но обращение к истории или ее героям происходит в связи с желанием, объяснить и/или назвать процесс, случай, явление и даже человека чем-то или кем-то знакомым и узнаваемым. Например, коротко характеризуя свою новую, пока еще возможную избранницу, Петров написал в своем дневнике, что она «ничего, так себе, красота средняя, в профиль лицо, напоминающее греческого Аполлона». Где юноша мог видеть иллюстрацию скульптуры этого древнегреческого бога: на наглядном пособии в школе или в одной из книг?

В историческом сознании Петрова присутствует знание процессов, известных событий, но нет точности, даже в знании известных происшествий. В записи, сделанной в 1895 г. он размышляет о своем крестьянском сословии и, припоминая об освобождении крестьян в 1861 г., пишет, что это «разъяснено особо в старом Положении о крестьянах 19 февраля 1864 (sic!)года». Кажущееся «ошибочным» и/или иррациональным моделирование прошлого, производимое автором относительно «правильной» практики профессионального историка, в проблемном поле обыденного исторического мышления должно рационализироваться исследователем в процессе деконструкции текста. Мы видим, что Петров ошибся в указании даты. Однако, мне думается, что ему точность и не нужна, он вообще поставил год только для того, чтобы обозначить именно то, нужное для него «Положение о крестьянах». Правильное не должно являться односторонней рационализацией, т.к. историческое мышление юноши, тоже, но только по своему, в удобной для него форме рационализирует происходящие явления и окружающую его действительность.

Народным традициям Петров находит объяснение прошлым. Обращение к нему помогает рационализировать поведение окружающих, а школа и книги смогли привить ему чувство историзма, что демонстрирует пространное рассуждение, записанное в 1895 г.: «Вчера был Николин день - наш храмовый или, вернее, часовенный праздник. Собралось народу масса, состоялся торжок. Все это бывает так, для нынешнего века с незапамятных времен - придут, помолятся, погалдят, сходят до шинка, подерутся и уже вечером - домой! И как первое, так и последнее признано за правило, освящено обычаем, и так должно быть, и да будет… Таким же порядком и образом были и сменялись, возрастали и кончались целые народы, единичные личности со всеми страстями человека, теперь уже сошли со сцены земли, и все это забылось, как будто не было и не бывало!»  

Рефлексия о прошлом появляется в записях Петрова иногда совсем неожиданно, как объяснение источника определенной культурной практики. Например, рассуждая о своей вере / безверии, он указал откуда пришла «наша» вера и как «наши» с ней шли к другим: «… не иму веры ни в черта ни в… (здесь и далее троеточие автора. – С.М.) Бога! Почему?.. Да как сказать… ну, примерно наши предки заимствовали религию у греков и только… А зырянам Степан Пермский (Стефан Пермский, XIVв. – С.М.) навязал силой, ведь они и так жили…». Вообще к христианству как к религии и традиции Петров относится также исторически. Он спокойно рассуждает о возможности его реформирования или, лучше сказать, обновления, так как автор употребил слово «устарело»: «Учение религии нашей свято, непреложно: «Возлюби ближнего как самого себя». Но многое, многое устарело, обветшало и подлежит ремонту или капитальной правке».

Интересно, что в целом историю как процесс наш юноша представляет «как положено» в линейной прогрессии. Иного чувства ему и не могла дать школа и книги. Это же можно сказать и о его восприятии времени. По отношению к последнему европейское историческое сознание прибегало к метафорам «траектории» или «пути», что нашло отражение и в дневнике Петрова: «Пусть мир, «царь природы» и все, все живущее идет к своему совершенству, как и есть тихим и верным шагом, верной дорогой». В другом месте молодой сельский писарь с тревогой записал: «Идет, идет, не останавливаясь время... А время идет, идет... 25 лет! Эх время идет! ‘Бежит, бежит быстротечное время’».

В обыденном сознании автора дневника присутствовало универсализированное как наукой, таклитературой и практикой образования время, поэтому 1 января 1900 г. он сделал интересную запись: «Грустно. А ведь будет же начало 2000-го года? Люди насчитают (выделено мной. - С.М.)».

Петров посредством привитого ему образования и литературы понимает созданный европейской наукой образ мира, но на обыденном уровне пробует ему сопротивляться. В записи за тот же 1900 г. он продемонстрировал попытку сопротивления линейности и неповторимости времени, но, как оказалось, научный образ оказался сильнее. Молодой человек написал: «Прошел год, целый век, время, которое, говорят не повторится. В жизни человека - да. А что значит для времени природы ‘не повторится’? Постоянно повторяется, мне кажется. Ну, да что я, куда? Периоды земли были, не повторяются, и прочее многое, многое...»

Таким образом, актуализация внимания к реальности повседневной жизни вызывала потребность объяснения этой многогранной реальности, в том числе, посредством истории и историзма, которому в сознании Петрова было присуще удивительное чувство относительности происходящих процессов. В качестве инструментов привитых историческим образованием автор дневника на уровне обыденного мышления оперирует универсалиями времени, линеарности исторического процесса и, конечно, верой в неизбежный прогресс.

Закончить разговор об обыденном историческом мышлении сельского парня я хочу его рефлексией о памяти, о связи недавнего прошлого близкого будущего. «А сад при Ляховском правлении сего 1895 года с маленьким в нем кедром сажен мною, - пишет он, - по моей буквально инициативе, также и ремонт правления произошел. И что бы мне в нем и до него, да нет! на поди!... насадил! Это все будет жить: память, пока я жив, что вот дескать, когда-то я был здесь, здесь провел годы молодости - 19-й и 20-й. Здесь я возвысился до волостных писарей... Здесь я почувствовал (!) одиночество моего «я», личное горе, неведомую и смешную для здравого человека скуку...»

Сельский писарь не на что не претендует, он говорит не об абстрактной человеческой, национальной или даже коллективной памяти. Он всего лишь говорит о своей памяти «память, пока я жив», а его историческое мышление было лишь его мышлением, но взращенным историческим знанием его эпохи и, конечно, вненаучное обыденное историческое мышление, носителем которого является абсолютное ни чем не приметное большинство человечества должно представлять интерес для профессиональной историографии.

 

Примечания

  1. См.: Концепция межвузовской программы «Локальная история: компаративные подходы и методы изучения» // Новая локальная история. Межвузовский научно-образовательный центр [Электронный ресурс] http://www.newlocalhistory.com/node/4 (15. 11. 2010).
  2. Оболенская С.«История повседневности в современной историографии ФРГ // Одиссей. Человеквистории. 1990г. М., 1990. С. 182-198.
  3. Lüdtke, Alf. Introduction: What is the History of Everyday Life and Who are Its Practitioners? // The History of Everyday Life: Reconstructing Historical Experiences and Ways of Life. Contributors / ed. by Alf Lüdtke. Princeton: Princeton University Press, 1995. P. 2-3.
  4. См.: Crew, David F. A New Social History “From Below”? // Central European History. 1989. Vol. 22. No. 3-4. P. 394-407.
  5. См.: Козлова Н.Н., Сандомирская И.И. «Я так хочу назвать кино». «Наивное письмо»: Опыт лингво-социологического чтения. М.: Гнозис, Русское феноменологическое общество, 1996. С. 7.
  6. См.: Dintenfass, Michael. Truth’s Other: Ethics, the History of the Holocaust, and Historiographical Theory after the Linguistic Turn // History and Theory: Studies in the Philosophy of History. 2000. Vol.  39. No. 1. P. 1-20; Fraser, Mariam.The Ethics of Reality and Virtual Reality: Latour, Facts and Values // History of the Human Sciences. 2006. Vol. 19. No. 2. P. 45-72.
  7. См.: Маловичко С.И. История & этика: формирование новой историографической культуры // Ейдос: Альманах теорiï та iсторiï iсторичноï науки. Вип. 3. Киïв: Iнститут Iсторiï Украïни НАН Украïни, 2008. С. 387.
  8. Lüdtke, Alf.Introduction: What is the History of Everyday Life and Who are Its Practitioners? P. 4-5.
  9. Пушкарева Н.Л. «История повседневности» как направление исторических исследований // Перспективы: Фонд исторической перспективы [Электронный ресурс] http://www.perspektivy.info/misl/koncept/istorija_povsednevnosti_kak_nap... (15.11.2010).
  10.  Муравьев В.А.Левиафан и Иона в России: предрасположена ли российская историографическая традиция к антропологической истории // Историческая антропология: место в системе социальных наук, источники и методы интерпретации: тез. докл. и сообщений науч. конф. Москва, 4-6 февр. 1998 г. / отв. ред. О.М. Медушевская. М.: РГГУ, 1998. С. 43.
  11.  Там же. С. 45.
  12.  Jackson, James Jr. Alltagsgeschichte, Social Science History and the Study of Mundane Movements in 19th century Germany // Historical Social Research. 1991. Vol. 16.  No. 1. P. 23-24.
  13.  См.: Дневник волостного писаря А.Е. Петрова (1895-1906)/ вступительная статья, подготовка текста и комментарии В.И. Щипина // Русская литература. 2005. №. 2. С. 127-170; №. 3. С. 151-177.
  14.  Там же. №. 2. С. 132.
  15.  Щипин В.И. Вступительное слово // там же. С. 127-128.
  16.  Правда, не нужно забывать, что об этом задумывался уже Эдмунд Гуссерль, когда писал, что действительное «возвращение к наивности жизни, осуществляемое, правда, в рефлексии, поднимающейся над ней, – это единственно возможный путь преодоления философской наивности, воплощенной в «научности» традиционной объективистской философии, это путь, приводящий к постепенному и полному прояснению и открытию новых неоднократно предсказанных измерений(см.: Гуссерль, Эдмунд.Философия как строгая наука / ЭдмундГуссерль. Новочеркасск: Сагуна, 1994. С. 94).
  17.  Пушкарева Н.Л.«История повседневности» как направление исторических исследований // Перспективы: Фонд исторической перспективы [Электронный ресурс] http://www.perspektivy.info/misl/koncept/istorija_povsednevnosti_kak_nap... (15.11.2010).
  18.  Лекторский В.А.Научное и вненаучное мышление: скользящая граница// Цифровая библиотека по философии [Электронный ресурс] http://filosof.historic.ru/books/item/f00/s00/z0000043/
  19.  См.: Felski, Rita.Introduction // NewLiteraryHistory. 2002. Vol. 33. No. 4. P. 607.
  20.  Медушевская О.М. Теория и методология когнитивной истории. М.: РГГУ, 2008. С. 24.
  21.  См.: Маловичко С.И. Историописание: научно ориентированное vs социально ориентированное // Историография источниковедения и вспомогательных исторических дисциплин: материалы XXIIмеждунар. науч. конф. /отв. ред. М.Ф. Румянцева. М.: РГГУ, 2010. С. 21-28.
  22.  Козлова Н.Н., Сандомирская И.И.Указ. соч. С. 8.
  23.  Румянцева М.Ф.Современное источниковедение: поиск универсальных оснований научного знания (в печати).
  24.  См.: Медушевская О.М. Феноменология культуры: концепция А.С. Лаппо-Данилевского в гуманитарном познании новейшего времени // Исторические записки. - М., 1999. № 2 (120). - С. 100-136.