Вы здесь

    • You are here:
    • Главная > Маловичко С.И. Горское северокавказское историописание в пространстве пересечения европейской имперской и традиционной моделей конструирования прошлого



Маловичко С.И. Горское северокавказское историописание в пространстве пересечения европейской имперской и традиционной моделей конструирования прошлого

 

Необходимость исследования не столько исторического развития, сколько пространств культуры позволяет историкам обращать внимание на разнообразие культурных форм человеческих действий. Важно, что последнее относится и к самому историческому знанию, поэтому, исследователи проявляют интерес к формам культурной памяти, которая предшествует истории и существует рядом с ней, тем самым проявляя интерес к тому, что ранее клеймилось наукой как «ошибочное» и «ненаучное».

Как известно, в основе классического понимания истории лежит европейская (западная) модель исторического знания, возникшая из традиций иудео-христианского представления о прошлом; рационализированная XVIIIвеком эта модель в XIXстолетии теми же самыми европейцами была названа «исторической наукой». Вместе с развитием нововременной европейской науки утверждалась идеология сциентизма, резко негативно относившаяся ко всем без исключения так называемым «вненаучным» формам мышления. Неслучайно, европейская классическая историография в период колониализма стала доминирующей в мировом культурном пространстве.

Сегодня исследователи внимательнее изучают альтернативные формы исторической репрезентации, признавая множественность историчности (MurphyA., 2007).Этическая направленность теоретической основы новой историографической культуры позволяет историку делать выводы, которые были совершенно не уместными в прошлом веке. А именно, что не было и нет единой модели познания прошлого, и если какая-либо модель асимметрична европейской, то в этом нет ни чего позорного для ее носителей.  Напротив, распространение на Востоке традиции европейского историописания и архивной практики хранения информации привели к делегитимизации предколониальных способов хранения памяти о прошлом (PollockSh., MantenaR., 2007).

В своем докладе я представляю образ исторического мышления, который появился на пересечении европейской имперской и традиционной культур. В пространстве этого пересечения  произошла встреча с «научной» историей представителей иной культуры, той, которая до прихода Российской империи на Кавказ, ориентировалась на ислам и Ближний Восток, где религиозное сознание не было центрировано фактом истории. Исламское мышление не сталкивалось с проблемами так называемого «исторического сознания», так как «формы мыслятся здесь, скорее, в пространстве, чем во времени» (Карбен А., 1998).Это была другая культура по отношению к нововременной европейской, мыслившей себя «высшей» в сравнении с первой. Империя основывала на территории Северного Кавказа колониальные города, но это были чужие для аульной культуры пространства, центры притеснения и отнимающей свободу регламентации. Россия изменяла существующие местные нормы и традиции и обеспечивала возможность порождения иных традиций и норморегулирования.

Поэтому, то пространство, о котором я говорю – это определенная дискурсивная практика, ставшая возможной благодаря тому, что элементы классической европейской историографической культуры в русской имперской оболочке были инкорпорированы носителеми традиционной северокавказской культуры, имевшей иную религиозную традицию, другие способы выражать сущее и мыслительно организовывать мир. Феноменологический подход научно-педагогической школы источниковедения, восходящей к эпистемологической концепции А.С. Лаппо-Данилевского дает возможность выявлять в историческом письме цель его создания, преднарративную практику, предшествующую рассказу истории, тесную связь между обращением к опыту прошлого, актуальным опытом настоящего и историей. Анализ дискурса позволяет деконструировать нерациональное (с точки зрения историка) поведение автора, социальную ориентацию создаваемых конструкций прошлого, связанного с актуализацией напряжения между «нужным», нормативным для письма истории повествованием и традиционным, привычным для автора восприятием прошлого.

С XIXв. кавказским народам Россия стала прививать западное модернизационное сознание. По замечанию азербайджанского историка, сроссийским завоеванием Запад начал проникать на Кавказ и «вводил модернизацию, индустриализацию, отделение церкви от государства <…>, стандартизированную систему образования» и по отношению к Кавказу Россия явилась источником вестернизации (RzayevaL., 2002).

Европейско-русская историческая риторика манифестировала свою правоту универсальностью и научностью, укрепляла в сознании мысль о цивилизаторской роли идущего на Кавказ европейского централизованного государства (SahniK., 1997). В условиях колониального вторжения и культурного империализма в пространства других культур, имперская риторика подавляла у её инокультурных потребителей родные исторические риторические системы, основой которых была устная история героев. Новая европейская светская практика научной истории легитимировала себя на колонизируемой территории по «римской» модели, путем выдавливания локальной традиционной практики рассказывания историй и слабо распространенной исламской модели конструирования прошлого. Они компрометировались русской научной и образовательной системами как «ошибочные» и «ненаучные» (см., например: Неверов Я.М., 1859, Юхотников Ф.В., 1861, Бентковский И.В., 1883), представля местное, аульное северокавказское культурное пространство не иначе, как архаичное и абсурдное (см., например: Неверов Я.М., 1869).

Анализ опубликованных работ первых горских историописателей Хан-Гирея (1841) и Ш.Б. Ногмова (1849), а также выпускного сочинения на историческую тему гимназиста Х. Блаева (1859) позволяет сделать вывод, что они представляют интерес присутствием в них двух моделей исторического рассказа – линейного, присущего европейской классической историографии и традиционного, представленного локальной (северокавказской) практикой конструирования исторической памяти. Хан-Гирей и Ногмов адыгскую историю старались «сколько-нибудь отгадать с помощью Русской Истории»,пытались подражать «образованным европейцам», но линейная направленность исторического письма нередко разрушалась конструкциями, которые казались очень важными авторам, но нарушали нормативную для европейской истории последовательность рассказа. Текст гимназиста Блаева отразил сложный процесс перехода от традиционной темпоральности к линейной. Европейская модель истории, которой обучали Блаева семь лет, не смогла полностью избавить юношу от «ненаучной» аульной практики исторического рассказа.

Горские историописатели совместили «историю» с «неисторией» (в европейском понимании этой практики). Исторические предания относились не к науке, более того, научная историография не считала их историей вообще. Европейская наука причислила такие сказания к фольклору. Поэтому, я не могу согласиться с выводом, что горские исторические предания стали базой, «основой зарождающейся адыгской историографии» (см.: Цикушева С. Я., 2006).  

Мне представляется, что между горской традиционной практикой конструирования прошлого и историографией как научной историей наблюдается разрыв, иначе адыгское историописание не стало бы историографией.  При непосредственном участии России научная модель истории помешала утверждению на Северном Кавказе исламской модели историописания и вытеснила как «ненаучную» локальную практику поддержания идентичности в область фольклора. Кроме того, разрыву с традиций способствовало и то, что приобщавшаяся к европейской культуре северокавказская элита перестала поддерживать локальную практику передачи и сохранения представлений о прошлом или, как Хан-Гирей и Ногмов, пробовала ее «исправить» посредством европейской практики историописания.