Вы здесь

    • You are here:
    • Главная > Локальная история vs историческое краеведение с точки зрения источниковедения историографии



Локальная история vs историческое краеведение с точки зрения источниковедения историографии

 

Трансформация функций исторического знания в эпоху постпостмодерна, возрастающее внимание к компаративной историографии, истории историописания и исторической памяти позволяют сегодня говорить об актуальности развития источниковедения историографии в проблемных полях интеллектуальной и новой локальной историй.

Важнейшей задачей источниковедения историографии является классификация историографических источников и, в данном случае, я акцентирую внимание на проблеме типологического различения таких историографических источников как работы по локальной истории и историческому краеведению.

Значимость решения задачи классификации (систематизации) историографических источников не только по жанрам, как предлагалось и предлагается до сих пор  (Нечкина М.В.,1965; CohenR., 1986; BergerS., 2006), а по практикам историописания (научной и социальной ориентации) становится все более актуальной по ряду причин.

Во-первых.В первой четверти XX в., когда происходило становление краеведения (и вообще краеведческого движения) еще не было явных претензий на его научность. Профессиональные историки (вынужденные возглавить это движение) отмечали, что наблюдения краеведов над местными особенностями лишь затем лягут в общее «русло изучений исторического процесса в его целом» (Богословский М.М., 1923), что краеведческая практика это «частная», подготовительная работа для «общего синтеза», который способен осуществить лишь профессиональный историк (Гревс И.М., 1926).

Однако, начиная с последней четверти XX в. ситуация стала меняться. Краеведение все чаще позиционируется как научное направление не только краеведами, но и профессиональными историками (например: «краеведение принадлежит к типу комплексных наук» (Лихачев Д.С., 2000); «краеведение – это наука и научно-популяризаторская деятельность» (Шмидт С.О., 1989)), поэтому сегодня даже в авторефератах диссертаций, посвященных региональной проблематике, в историографических разделах литература по региональной / локальной истории и историческому краеведению не выделяется в отдельные структурные блоки.

Историки и краеведы об этой проблеме ранее не рефлексировали, что приводит к некоторой путанице. Так, статья С.И. Архангельского «Локальный метод в исторической науке» после публикации в 1927 г. стала считаться одним из знаковых теоритических материалов периода так называемого «золотого десятилетия» советского краеведения, а замечание – «С.И. Архангельский выступил как теоретик краеведения»стало вполне привычным (см., например: Галай Ю.Г., 2001).Однако проведенный компаративный анализ работы Архангельского, ее изучение в контексте мировой историографии конца XIX– первой четверти XXв. позволили сделать вывод, что выступивший одним из организаторов нижегородского краеведения историк так и не стал краеведом, и его научное творчество, в том числе и статья о локальном методе, к последнему если и имеют отношение, то лишь через место публикации (журнал «Краеведение»).

Заметное изменение функций знания началось вместе с появлением массового общества, которое, по выражению Х. Уайта, бросило вызов как рационалистической, так и охранительной его функциям, что повлекло за собой деформацию критериев научности в массовом сознании. (WhiteH.V., 2010). Как нам уже приходилось отмечать,в ситуации постпостмодерна идет активный поиск путей интеграции социума вокруг «мест памяти», кроме того, наблюдается не просто расхождение, а непреодолимый разрыв между профессиональным знанием и массовым сознанием (Маловичко С.И., Румянцева М.Ф., 2009). Краеведение сегодня как раз и направляет свою практику на мобилизацию исторической памяти. В данной ситуации актуализируется значение источниковедения как важнейшего метода исторической науки.

Во-вторых.Возрастает роль самой историографии в научном историческом знании. Оказавшись в ситуации парадигмального изменения в гуманитаристике, историки стали отмечать, что «вся история целиком вступает в свой историографический возраст» (Нора П., 1999), а поэтому историческая наука «по характеру своего объекта может и должна быть наукой о человеческом мышлении» (Медушевская О.М., 2008). Неслучайно, историография все чаще начинает выступать как одна из «базовых составляющих исторической культуры» (Репина Л.П., 2006). Поэтому, изучение не только поля, привычно называемого исторической наукой, но истории историописания и, более того, исторического сознания общества становится актуальным для современной историографии.

В этой связи важно вспомнить рассуждение О.М. Медушевской «о сосуществовании и противоборстве двух взаимоисключающих парадигм» исторического знания: парадигмы строгой научности и нарративной парадигмы, связанной с массовым повседневным историческим сознанием (Медушевская О.М., 2008). Солидаризируясь с мыслью М.Ф. Румянцевой, что мы должны говорить не о «противоборстве двух взаимоисключающих парадигм», а об их сосуществовании (Румянцева М.Ф., 2010; Маловичко С.И., 2010), следует добавить, что подобная неоднородность исторического знания появилась не сейчас и даже не в прошлом столетии. Ее структурирование началось вместе с обособлением научной истории в поле исторического знания.

В историческом знании сосуществуют разные по целеполаганию историографические практики – научно ориентированная и социально ориентированная. Следует учитывать, что если в социально ориентированной практике историописания социальные функции доминируют над научными, то историографическая культура, представленная научным исследованием, признает приоритет научной функции над социальной. Социально ориентированное историописание не стремится быть нейтральным к прошлому, как того требует наука, и поддерживается и/или актуализируется историческим сознанием общества, а также навязывающей обществу «нужный» образ прошлого властью (Маловичко С.И., 2010).

Феноменологическая парадигма Научно-педагогической школы источниковедения, восходящая к эпистемологической концепции А.С. Лаппо-Данилевского, предлагает смотреть на исторические источники как на феномены сознания и шире – человеческой культуры.При этом в качестве объекта источниковедческой операции выступает уже не отдельно взятый исторический источник, а система исторических источников, соответствующая определенному типу культуры (Румянцева М.Ф., 2011).

Феноменологическая парадигма позволяет исследователю плодотворно работать и с историографическим источником – выявлять в историческом письме цель его создания, преднарративную практику, предшествующую рассказу истории, тесную связь между обращением к опыту прошлого, актуальным опытом настоящего и историей, – создает условия деконструкции процесса историописания посредством вычленения этапов проводимой автором / авторами исследовательской операции, позволяет выявить историографическую типологию, дифференцировать историографические источники на научно ориентированные работы по локальной истории и социально ориентированные краеведческие труды.