Маловичко С.И. (Москва) Локальная история vs историческое краеведение с точки зрения источниковедения историографии
Трансформация функций исторического знания в эпоху постпостмодерна, возрастающее внимание к компаративной историографии, истории историописания и исторической памяти позволяют сегодня говорить об актуальности развития источниковедения историографии в проблемных полях интеллектуальной и новой локальной историй.
Важнейшей задачей источниковедения историографии является классификация историографических источников и, в данном случае, я акцентирую внимание на проблеме типологического различения таких историографических источников как работы по локальной истории и историческому краеведению.
Значимость решения задачи классификации (систематизации) историографических источников не только по жанрам, как предлагалось и предлагается до сих пор (Нечкина М.В.,1965; CohenR., 1986; BergerS., 2006), а по практикам историописания (научной и социальной ориентации) становится все более актуальной по ряду причин.
Во-первых.В первой четверти XX в., когда происходило становление краеведения (и вообще краеведческого движения) еще не было явных претензий на его научность. Профессиональные историки (вынужденные возглавить это движение) отмечали, что наблюдения краеведов над местными особенностями лишь затем лягут в общее «русло изучений исторического процесса в его целом» (Богословский М.М., 1923), что краеведческая практика это «частная», подготовительная работа для «общего синтеза», который способен осуществить лишь профессиональный историк (Гревс И.М., 1926).
Однако, начиная с последней четверти XX в. ситуация стала меняться. Краеведение все чаще позиционируется как научное направление не только краеведами, но и профессиональными историками (например: «краеведение принадлежит к типу комплексных наук» (Лихачев Д.С., 2000); «краеведение – это наука и научно-популяризаторская деятельность» (Шмидт С.О., 1989)), поэтому сегодня даже в авторефератах диссертаций, посвященных региональной проблематике, в историографических разделах литература по региональной / локальной истории и историческому краеведению не выделяется в отдельные структурные блоки.
Историки и краеведы об этой проблеме ранее не рефлексировали, что приводит к некоторой путанице. Так, статья С.И. Архангельского «Локальный метод в исторической науке» после публикации в 1927 г. стала считаться одним из знаковых теоритических материалов периода так называемого «золотого десятилетия» советского краеведения, а замечание – «С.И. Архангельский выступил как теоретик краеведения»стало вполне привычным (см., например: Галай Ю.Г., 2001).Однако проведенный компаративный анализ работы Архангельского, ее изучение в контексте мировой историографии конца XIX– первой четверти XXв. позволили сделать вывод, что выступивший одним из организаторов нижегородского краеведения историк так и не стал краеведом, и его научное творчество, в том числе и статья о локальном методе, к последнему если и имеют отношение, то лишь через место публикации (журнал «Краеведение»).
Заметное изменение функций знания началось вместе с появлением массового общества, которое, по выражению Х. Уайта, бросило вызов как рационалистической, так и охранительной его функциям, что повлекло за собой деформацию критериев научности в массовом сознании. (WhiteH.V., 2010). Как нам уже приходилось отмечать,в ситуации постпостмодерна идет активный поиск путей интеграции социума вокруг «мест памяти», кроме того, наблюдается не просто расхождение, а непреодолимый разрыв между профессиональным знанием и массовым сознанием (Маловичко С.И., Румянцева М.Ф., 2009). Краеведение сегодня как раз и направляет свою практику на мобилизацию исторической памяти. В данной ситуации актуализируется значение источниковедения как важнейшего метода исторической науки.
Во-вторых.Возрастает роль самой историографии в научном историческом знании. Оказавшись в ситуации парадигмального изменения в гуманитаристике, историки стали отмечать, что «вся история целиком вступает в свой историографический возраст» (Нора П., 1999), а поэтому историческая наука «по характеру своего объекта может и должна быть наукой о человеческом мышлении» (Медушевская О.М., 2008). Неслучайно, историография все чаще начинает выступать как одна из «базовых составляющих исторической культуры» (Репина Л.П., 2006). Поэтому, изучение не только поля, привычно называемого исторической наукой, но истории историописания и, более того, исторического сознания общества становится актуальным для современной историографии.
В этой связи важно вспомнить рассуждение О.М. Медушевской «о сосуществовании и противоборстве двух взаимоисключающих парадигм» исторического знания: парадигмы строгой научности и нарративной парадигмы, связанной с массовым повседневным историческим сознанием (Медушевская О.М., 2008). Солидаризируясь с мыслью М.Ф. Румянцевой, что мы должны говорить не о «противоборстве двух взаимоисключающих парадигм», а об их сосуществовании (Румянцева М.Ф., 2010; Маловичко С.И., 2010), следует добавить, что подобная неоднородность исторического знания появилась не сейчас и даже не в прошлом столетии. Ее структурирование началось вместе с обособлением научной истории в поле исторического знания.
В историческом знании сосуществуют разные по целеполаганию историографические практики – научно ориентированная и социально ориентированная. Следует учитывать, что если в социально ориентированной практике историописания социальные функции доминируют над научными, то историографическая культура, представленная научным исследованием, признает приоритет научной функции над социальной. Социально ориентированное историописание не стремится быть нейтральным к прошлому, как того требует наука, и поддерживается и/или актуализируется историческим сознанием общества, а также навязывающей обществу «нужный» образ прошлого властью (Маловичко С.И., 2010).
Феноменологическая парадигма Научно-педагогической школы источниковедения, восходящая к эпистемологической концепции А.С. Лаппо-Данилевского, предлагает смотреть на исторические источники как на феномены сознания и шире – человеческой культуры.При этом в качестве объекта источниковедческой операции выступает уже не отдельно взятый исторический источник, а система исторических источников, соответствующая определенному типу культуры (Румянцева М.Ф., 2011).
Феноменологическая парадигма позволяет исследователю плодотворно работать и с историографическим источником – выявлять в историческом письме цель его создания, преднарративную практику, предшествующую рассказу истории, тесную связь между обращением к опыту прошлого, актуальным опытом настоящего и историей, – создает условия деконструкции процесса историописания посредством вычленения этапов проводимой автором / авторами исследовательской операции, позволяет выявить историографическую типологию, дифференцировать историографические источники на научно ориентированные работы по локальной истории и социально ориентированные краеведческие труды.
- Войдите или зарегистрируйтесь, чтобы отправлять комментарии
Комментарии
Уважаемый Сергей Иванович!
Уважаемый Сергей Иванович! Выходит, фундаментальная наука не имеет социальных ориентиров, а только истину как главный ориентир?. А как же быть с ее субъектами, которые социально детермированы и личностно индивидуализированы? Куда деть субъективность исследователя? Она веддь все равно прорывается сквозь научность. Т.Б.
Тамара Александровна! Поле
Тамара Александровна! Поле науки довольно широкое и у него есть социальные ориентиры (без них науку просто представить нельзя). Однако в этом поле сосуществуют разные практики исследований, в одних превалирует социальная функция, в других превалирует функция научная. Самое важное, что эти практики различны по своему целеполаганию, одни исследователи ставят цель - поиск истины, другие занимаются поиском идентичности, в том числе, местной. Деконструкция письма истории позволяет это выявлять.
Согласна, поэтому, на мой
Согласна, поэтому, на мой взгляд, целеполагание есть ключевой элемент исследовательской практики. Цель определяет и выбор инструментов и методов, а сама цель определяется и личными предпочтениями автора, и его социальным опытом.
Уважаемый Сергей Иванович!
Уважаемый Сергей Иванович! Продолжаем дискутировать на "вечную" тему... А возможно но ли жесткое разделение трудов по локальной истории (научно ориентированных) и социально ориентированных краеведческих трудов, в которых, получается, научности не может быть в принципе? И куда относить труды, которые будут создаваться представителями новой локальной истории на изменяющейся источниковой основе с целью создания "народной" истории? Еще одна реплика моя связана с Вашей оценкой ситуации в истории краеведения первой четверти XX века: почему все-таки "историки были вынуждены его возглавить"? А как же союз академической науки и краеведения в условиях "золотого десятилетия"? Все-таки, как мне представляется, в условиях, когда такой сложный объемный и многомерный объект, которым является краеведение как социокультурный феномен, мы переводим в плоскостной сегмент периферийного комплекса историографических источников, обедняются наши представления о целостности научного (фундаментального) знания и многообразии моделей познания. В.Р.
Дорогая Тамара Александровна!
Дорогая Тамара Александровна!
Хочу вмешаться в дискуссию. Абсолютно согласна с тем, что выявление целеполагания - основа исследования. Но, на мой взгляд, не надо смешивать две вещи: (1) социальную характеристику историка, его существование в определенном социокультурном контексте и (2) его целеполагание (о чем пишет в своем ответе Сергей Иванович).
Первое - мы изучаем, изучая историческую науку, но сам историк не всегда может это отрефлексировать (для этого нужен определенный уровень методологической рефлексии).
Второе - осмысливать свое целеполагание в категориях научного знания или социального / социокультурного проектирования должен любой мало-мальски профессионально грамотный историк.
Дорогая Валентина Николаевна!
Дорогая Марина Федоровна! Согласна, что социальный и личностный образ исследователя и его профессиональное целеполагание не идентичны, но связаны сложным нелинейным коммуникативным комплексом. На мой взгляд, в разговоре о краеведении как о социально ориентированном историописании нельзя недооценивать его познавательные функции. С первым и вторым нельзя не согласиться, но второе не всегда очевидно при наличии первого.
Глубокоуважаемый Сергей
Глубокоуважаемый Сергей Иванович!
Рад общению с Вами!
Подняли Вы важную проблему, и лично я не знаю, как в ближайшее время она на практике будет решаться.
Наши исследования должны быть социально актуальны, и чем более они востребованы обществом, - тем лучше. Вы, очевидно, пишите о проблеме историка быть объективным или удовлетворять интересы отдельных социальных или национальных групп. Данную проблему, как мне представляется, поднимает в своей статье в настоящей конференции коллега из Ингушетии.
Для меня бесспорно то, что учёный (в научных исследованиях, но вряд ли в школьных учебниках) должен приводить разные точки зрения, исторические факты. Иное дело, что интерпретируя их и объясняя исторический процесс, он может прийти и к социально ориентированным выводам.
С наступающим Годом российской истории! Эдуард Кемпинский
Дорогой Эдуард Вячеславович!
Дорогой Эдуард Вячеславович! У нас есть выбор: быть "социально актуальным" (как Вы пишите) или быть "научно актуальным". Первое и второе имеет свою актуальность, только первое более актуально для массового сознания, второе более актуально для науки. Если Вы ставите задачу, чтобы исследования были востребованы обществом и чем больше, тем лучше, то Вы делаете свой определенный выбор и он настолько же важен, как важен и второй. Но, нтересы общества, а также власти и научный выбор исследователя не всегда совпадают, более того, чаще всего они разные.
Уважаемая Валентина Георгиевна! Спасибо за вопросы! Я думаю, что объяснять, почему академическая наука создавала «союз» с краеведением не стоит, вполне понятно, что некоторые ученые в 20-е гг. не могли найти себе иного творческого применения.
Вы спрашиваете, куда будут относиться труды по «народной» истории (популярной истории), выполняемые профессиональными историками. Конечно, к социально ориентированному историписанию, т.к. цель «донести» до сознания будет первичной по отношению к другой – приближения к истине и здесь ни какой ущербности нет.
Теперь о «жестком» разделении на научное и ненаучное. Его, конечно, в «жестком» виде поверхностным взглядом не увидишь, оно есть в целеполагании. Выявлять его можно при помощи источниковедческого метода. Но самое главное, что в поле исторического знания ни научно ориентированное, ни социально ориентированное историописание не может быть периферийным. Каждое из них нужно определенным социальным группам. Научная история имеет явный «плюс» (я при этом не хочу оценивать эти разные практики) в том, что рационализирует наше представление о прошлом, социально ориентированное историописание этого «плюса» не имеет, зато будучи связанным с массовым сознанием оно отвечает на его запросы, оно нужно обществу; у научно ориентированного историписания такого «плюса» нет, более того между наукой и массовым сознанием наблюдается пропасть. Я уже это неоднократно подчеркивал (в том числе, в октябре месяце у вас в Омске), что ни локальная история (как предметная область научной истории), ни краеведение (мобилизующее массовое сознание) не лучше и не хуже по отношении к друг другу, они равны, но не сводимы вместе, так как выполняют разные функции в обществе.
Уважаемый Сергей Иванович!
Уважаемый Сергей Иванович! Разумеется, в режиме такого нашего общения можно лишь обозначать дискуссионные вопросы, тем более, в контексте развития/эволюции/трансформации процесса научного познания мы постоянно будем натыкаться на "подводные камни" или ту часть айсберга под названием "краеведение", которая не видна с позиций только одной исторической науки или новой локальной истории. Опять-таки о вынужденности союза - возможно, в рамках социально-политической истории это кажется очевидным, но если вспоминать о "целокупном знании" (И.М. Гревс), родиноведении конца 19 века и начала 20-го, об интеллектуальных поисках методов и методик познания окружающего мира "концентрическими кругами" (С.И. Гессен)... Чем хороша любая конференция - она заставляет посмотреть на привычное под другим углом. Так мне кажется. Вот и Тамара Александровна у меня своим текстом снова пробудила ощущение, что нам (историографам и историкам) на новом витке исследовательских поисков предстоит осмысливать и советскую историографию, и советское краеведение, и личности творцов научно ориентированной и социально ориентированной истории. Спасибо за общение. Валентина Георгиевна Рыженко
Дорогая Валентина Георгиевна
Дорогая Валентина Георгиевна (извините, я перешел на привычный язык нашего с Вами общения)! Конечно, мы можем вспомнить Гревса, можно вспомнить, что писали С.Ф. Платонов и др. представители академической науки о краеведении, но можно вспомнить и то, что они же (в том числе, Архангельский, Оттокар, Лучицкий, Богословский, их современники французы Ж. Флак, Л. Февр, М. Блок, американец Х. Адамс, изучая региональные и локальные объекты, в принципе, писали в рамках одной модели, которая и не могла быть иной в рамках одних научных традиций, берущих начало в европейской классической историографии. В кратце, это была практика изучения локального в широком контексте. Но практика краеведческих работ оказывалась иной, она наследовала модели русской провинциальной историографии (схожей с местной любительской французской, английской, американской и др.). Вообще, это инресная тема, пока я начал только с "теоретика краеведения" Архангельского, но думаю продолжить и других. Нам с Вами, дорогая Валентина Георгиевна еще будет о чем поговорить. Но я рад нашему общению. Спасибо!
Дорогие коллеги! Считаю
Дорогие коллеги! Считаю "архиважным" отследить проблему научно-ориентированной и социально-ориентированной истории и историографических практик с учетом общеисторической, дисциплинарной (историографической) и науковедческой хронологии в европейских научных школах. Только так можно будет подойти к проблеме "ножниц" локальной истории (новой локальной истории) и исторического краеведения. Как, впрочем, и в плане регионалистики, "родиноведения" и россиеведения. = М.П.
Дорогой Сергей
Дорогой Сергей
с огромным удовольствием я познакомилась с Твоим текстом. Он очень интересный. Ты заключил в нём новый, временем спорный, но как всегда мудрый и новаторский взгляд на проблему памяти и роли историка в исследовании этото „что было”. Прошлые одно, но её восприятие разное. В жизни человека много моментов, о которых он хочет помнить, а о других как можно быстрее забыть. Это помнение о прошлых разрешает нам легче ориентировать в настоящем и поднимать решения в важных вопросах в будущем. Существо помнения в народе и в происшествиях с ним связанное. Память касается личности, а тоже и общества. В этом второгым мы говорим о коллективной памяти передаемой из поколения на поколения. «Память» предмет пытливости многих научных дисциплин: Истории (так как касается прошлые), социологии (относится в человеческие отношения) и психологии (вплывает на поведения людей и их мыслительый процессы). Память прошлых вытекает из знания, в этом с исторического знания. Это знание опёрто так и на научных основаниях, как также на обычной памяти и опытах современно нам живущих людей. Наизусть прошлые складывается собрание воображения об этих прошлых - может быть он приписыванный личностям или общественным группам. Это только что эту память прошлых историки приняли звать «историческим сознанием». Память прошлых формируется только что дорогой передачи знания о делах из прошлых очередными поколениями. Эта „общественная память прошлых” обнимает всякое делимое членов данной коллективности воображения о тот, происходило в её прошлых, а тоже всякие формы ознаменовывания этих прошлых. Историк-ученый, испытающий прошлые становится „трансляционным поясом” между прошлыми а современным поколением, жаждающим узнать эти прошлые. Представление этих прошлых иногда становится „частным” видением прошлых. Не меньше однако нельзя „писать собственной истории” ни „пасаный истории на заказ или на собственные необходимости”. Историк, как врач, который помогает „прошлым” (фактам и происшествиям) прийти на мир (читай: добраться к современником). Историк: исследует - узнаёт - описует - выясняет, но он не „прикрашивает” и не поправляет прошлых. Я много лет работала в школе и всегда предостерегала принципы, чтобы ученикам приблизить прошлые, выяснить, показать причинные союзы, но я никогда не набрасывала им своего воображения прошлых. Теперь, когда я обучаю будущих учителей истории тоже стараюсь привить им этот принцип. Учитель-историк любитель истории и гид по путям истории, он побуждает в молодом поколении заинтересование историей наших предков.
Приветствую
Тереза Мареш