Вы здесь

    • You are here:
    • Главная > «Поездка в Крым в 1870 году» русского ботаника Н.И. Железнова



«Поездка в Крым в 1870 году» русского ботаника Н.И. Железнова

В данном докладе я решил обратить внимание на тему «Крым». Конечно, она навеяна актуальными событиями марта 2014 г., но я не буду говорить о Крыме наших дней, а остановлюсь на такой практике досуга, как путешествие по пространству незнакомого локуса. Путешествие, о котором я буду вести речь совершил в 1870 г. русский ботаник Н.И. Железнов. Уже в следующем 1871 году им был опубликован очерк «Поездка в Крым в 1870 г.» в журнале «Сельское хозяйство и лесоводство» [1]. Как исторический источник «Поездка в Крым в 1870 г.» относится к группе видов исторических источников личного происхождения, в момент создания, предназначенный автором к публикации. Меня заинтересовала не организация отдыха ученого в Крыму, а его мысли о Крыме и их (не)соответствие начинающему доминировать в русской культуре дискурсу о Крыме.

Практика путешествий / поездок, как в познавательных, так и в оздоровительных целях, стала в Европе довольно популярной, особенно, начиная с нового времени. Для современного исследователя важно, что многие путешественники вели дневники, составляли письма или очерки о путешествиях/поездках, которые затем печатались в журналах, газетах или выходили отдельными книгами. Жанр путешествий имел в Европе большое признание, и долгое время преследовал информационные и дидактические цели. Для русской интеллигенции, указывает Т.А. Сабурова, метафора путешествия «оказывается тесно связанной с понятием просвещения. Путешествие мыслится как способ познания мира, формирования мировоззрения, воспитания чувств, т. е. имеет образовательную и нравственную стороны» [2].

Следуя формуле культурно-интеллектуальной истории: взаимодействие «внутреннего» (текст) — «внешнего» (контекст) [3], я включаю отдельные конструкции текста исторического источника в контекст русской культуры того времени, в первую очередь, в контекст литературного и научного дискурсов о Крыме.

В последнее время лингвисты и литературоведы с большой заинтересованностью изучают литературу о Крыме, в частности, они начали оперировать такими понятиями как, «крымский текст», «крымский миф» [4]. Я буду говорить не о «крымском мифе», а о крымских «мифах», под которыми понимаю системы идеологий («греко-русский миф», «пушкинский миф» (бахчисарайский), «ориентальный миф», «христианский миф» и миф о «русском Крыме»), конструируемые в конце XVIII— XIXвв. и социализировавшие своих потребителей. Поэтому, меня будет интересовать не сам Крым, как «Свой» или «Чужой» локус и не его социокультурное пространство, а дискурсивное пространство, в котором функционировали крымские «мифы».

Автор «Поездки в Крым в 1870 году» Николай Иванович Железнов (1816-1877) обучался в Горном кадетском корпусе, затем закончил философский факультет (естественное отделение) Санкт-Петербургского университета. Был чиновником министерства финансов. В 1840 г. защитил магистерскую, а затем в 1842 г. и докторскую диссертации по ботанике. Железнов работал профессором Московского университета, участвовал в разработке положений об освобождении крестьян. Он стоял у истоков создания Московской сельскохозяйственной академии (сейчас РГАУ-МСХА им. К.А. Тимирязева), которая под именем Петровской была открыта в 1865 г. Первым ее директором (1865-1869 гг.) стал Железнов.

Ученый посещал Крым в первый раз, но можно говорить о том, что он готовился к поездке с со своими детьми и составив определенный план путешествий по Крыму. В тексте он указывал, что по «расписанию времени путешествия, сделанному с чрезвычайною расчетливостью, нам приходилось остаться в Севастополе всего на два дня».

Железнов серьезно отнесся не только к составлению плана поездки, но и детально проработал литературу о Крыме, обнаружив недостаток «Путеводителя по Крыму», изданного на французском языке в Одессе [5], в котором не оказалось упоминания о двух книгах путешествий по Крыму И.П. Сумарокова.

Железнов рефлексировал о выбранной модели своего крымского рассказа и в тексте мы встречаем его замечание: «Хотя я предавался обаянию этого путешествия с тем же увлечением, как и мои дети, в первый раз увидевшие горы, море и южное небо, но в моем повествовании не могу следовать примеру тех путешественников, которые с одинакими жаром и подробностями описывали все, что видели». Ученый поясняет, почему он так поступает: «По необходимости я должен ограничиться преимущественно замечаниями о состоянии садоводства, как виде хозяйства, обещающего Крыму наиболее прочное благополучие. О других предметах говорю лишь мимоходом и часто только по слухам». Зная, что Железнов не только путешественник, но и ботаник, читатель специализированного ботанического журнала, конечно, его понимал.

Несомненно, Железнова (как ученого-естественника) в Крыму интересовали вещи, связанные с его научной деятельностью (таков досуг русского ученого). План путешествия он соизмерял со своими увлечениями, но посетил значительное количество мест, которые было принято посещать в Крыму отдыхающим и путешественникам второй половины XIXв. Последнее он подтверждает не только перечисленными в тексте названиями населенных пунктов и памятников, но из авторскими замечаниями, например: «по примеру других путешественников».

Крымский полуостров (особенно Ялта) к концу XIXв. стал превращаться, как пишет Л. Макрейнолдс, в фешенебельный цивилизованный оздоровительный курорт, который был в состоянии конкурировать с большинством курортов Запада [6]. Но в 1870 г. (в год поездки Железнова) Крым еще не стал таким популярным местом отдыха, каким в те годы уже были Кавказские Минеральные Воды. По этому поводу Железнов отметил, что Крым «замечателен во всех отношениях» и «надобно удивляться от чего, до сего времени, не смотря на удобство сообщений и сносные условия жизни, он так мало посещается». В начале XXв. А.Л. Бертье-Делагард справедливо отмечал, что завоевание Крыма ввело эту страну в обиход, в первую очередь, ученых и путешественников [7]. Факт незначительной популярности Крыма среди других мест отдыха, способствовал долгому сохранению духа романтики, исходившей от этого полуострова. Онпредставлялся"Райскимсадом" (таким его хотела сделать ЕкатеринаII) [8], местом любви («краше для любви»), отличным от «мраморных палат Пальмиры Севера огромной [Петербурга]!» [9]. Однако, имперская культурная память уже осваивала и/или присваивала эту территорию как «Свою».

Можно заметить, что влияние романтизма на сознание Железнова было достаточно сильным, в традиции последнего он конструировал картину мира и использовал его мыслительные категории. Ключевым для европейцев не только XIX, но и нынешнего века был принцип историзма, требующего смотреть на движение истории как органический процесс. У всех явлений появилось дополнительное историческое измерение: их надлежало рассматривать в становлении, развитии, расцвете и упадке. В тексте Железнова читаем: «Эта страна, несомненно, была одним из самых первых обиталищ человеческого рода... Развалины зданий, надписи, надгробные камни встречаются здесь почти на каждом шагу... Если вспомнить сколько народов спорили из-за обладания этим клочком земли... Тавры, киммерийцы, скифы, греки, римляне, готфы, гунны, византийцы, казары, русские, половцы, татары, генуэзцы, турки попеременно господствовали на южном берегу Крыма и оставили по себе более или менее ясные следы».

Такой взгляд ученого соответствовал мнению романтиков, что все без исключения эпохи, как необходимые этапы развития человеческого сообщества, были по-своему значимы.

Брега Тавриды искони
Страной пленительной слыли,
И красотой своей они
Иноплеменников манили.

От Рима, Генуи, Царьграда, Венеции... берег был усеян городами, твердынями, монастырями, торговля быстро процвела, — еще до посещения Крыма Железновым писал И.П. Бороздна, -

Но вдруг судьба произнесла
Свой грозный приговор, — и тучей
Неодолимой и могучей,
Как саранча, летит сюда
Пустынной Азии орда, -
И вот из кочевого стана
И шалашей своей земли
Бичи — потомки Чингис-Хана
В палаты чуждой перешли,
И с гордых башен постепенно
Исчезли Генуи гербы:
Их растоптали дерзновенно
Азийских деспотов рабы! [10]

В литературном дискурсе о Крыме уже с конца XVIIIв. стала утверждаться его тесная связь с античностью, с историей Древней Греции, и именно этот миф о Крыме становился базовым в русской культурной памяти в противоположность «Крыму-татарскому», который воспринимался как «Чужой», как временное, локальное поражение европейской культуры. Таврическая губерния, Феодосия вместо Кучук-Стамбул, Симферополь вместо Ак-Мечеть, Севастополь вместо Ахтиар и другие переименования, совершенные имперским правительством в Крыму, только усиливали такую связь, вычеркивая татарскую историю (кроме опустошительных набегов в пределы Московского, Польского и Литовского государств) из создававшихся крымских «мифов».

Русская литература активно участвовала «восстановлении» античного Крыма (связанного со «спасительной» миссией России). Еще на рубеже XVIII— XIXвв., С.С. Бобров писал: «Рим гордый с Грецией не мыслил в дни славы, мудрости, побед, чтоб те долины, кои числил жилищем варварства и бед, своих злодеев заточеньем [татар], отозвались парнасским пеньем. Не мыслил, чтобы мужи грозны... пели здесь Эоны поздны; Назона в арфе прославляли и слезны дни благословляли [русские]» [11]. Для князя П.А. Вяземского Крым был связан с местом отдыха, был его пристанью услады («пристань, чуждая тревог!»), которую заложила поэтическая культура Древней Греции («поэтической Эллады») [12]. Крымские красоты К.Н. Батюшков называет не иначе, как «древней Греции священные места» [13], а уже в конце XIXв. В.В. Шуф «узнавал в цветах Тавриды далекой Греции черты» [14].

Железнов не добавил ничего оригинального в «греко-русский миф». Он не проходил мимо древнегреческих памятников, но (не являясь писателем) оставил читателю возможность самому искать их сентиментальные и романтические описания у известных русских авторов. Ученый указывал на раскопанные или еще покрытые землей развалины домов, базилику, башни, жертвенник и т.д., но, тем не менее, они у него не вызывали аллюзий с сюжетами древнегреческой культуры, как у многих других. Рассказывая о грудах камней — следах исчезнувших культур, Железнов мог оборвать свое романтическое рассуждение так, как, наверно, задолго до пост-модернистов мог поступить только ученый-естественник: «Здесь царствовала торжественная тишина, изредка прерываемая криками орлов. Места расположения улиц, основания домов и все следы человеческой деятельности прикрыты мелким дерном, из которого мы вынули несколько отличительных крымских растений: Scillaautumnalis, Aurumorientale... Saturejamontanaи другие ползучие грубоцветные кустарники...»

У романтиков Природа устанавливала правила не только космоса, но и разумной деятельности человека, влияла на его культуру и оставленные им следы своего существования. Именно такой мотив мы находим у Железнова: «По моему мнению, развалины тогда только начинают украшать местность, когда на них являются признаки растительности, — пишет он. — Тогда под сению кудрявых дерев или под покровом душистого дерна они кажутся отдыхающими от пережитых событий. Зверство, алчность, славолюбие и их неразлучные спутники — бедствия, страдания, разрушение утрачивают потрясающие свойства, отодвинувшись веками на неизмеримое расстояние. Под пером пытливого историка или искусного романиста они становятся предметом бесстрастного исследования или украшением игривого рассказа. Свидетельницы многого, прошедшего, теперь одинокие опустевшие развалины служат доказательством тщеты человеческой деятельности в сравнении с вечною природою; но вместе с тем, пережив десятки поколений и уцелев от конечного разрушения, они носят на себе следы творчества целых народов, дают мудрому вопрошателю красноречивые ответы о их жизни и деяниях и, как будто с сознанием исполненного долга, сохраняют спокойную величавость».

При описании античных памятников ученый как будто не замечал уже встроенного в русскую культуру «греко-русского мифа», но в его тексте можно найти античные реминисценции, которые навевались именно крымским культурным пространством. В последнем, приведенном пространном отрывке находится одна интересная культурная коннотация, отсылающая нас в легендарную Древнюю Грецию. Слова «дают мудрому вопрошателю красноречивые ответы о их жизни и деяниях» ни что иное, как русская рецепция античности. Ведь именно герои Геродота вопрошали пифию или дельфийского оракула. Такая практика была характерна для литературы второй половины XVIII— начала XIXвека. Каким образом она появилась в культурной модели ученого?; она — след юношеского образования или осознанное подражание древним, конечно, в подходящем для того месте? Ответить на этот вопрос сейчас невозможно.

Описывая праздник в татарском селении Аян (куда был приглашен автор), устроенный по случаю похищения ее жителем красавицы из другого места, Железнов позволил себе сравнить пока еще «варварские» нравы, присущие Востоку с легендарным поведением гомеровских героев. «В деревне Аян приготовлялось пиршество, подобное тем, которыми наслаждались троянские герои после тяжких воинских трудов», написал русский ученый.

После издания А.С. Пушкиным поэмы «Бахчисарайский фонтан», русские путешественники и отдыхающие не могли не посетить место бывшего ханского дворца с гаремом и «журчащим фонтаном», описанные в поэме. Реального фонтана, где «журчит во мраморе вода» там нет (иссяк, а его мраморная облицовка была перенесена в 1787 г.). Как писал в начале XXв. Г.Г. Москвич, последний крымский хан, «покидая навсегда свою многострадальную страну, вывез из полуразрушенного дворца все, что было в нем лучшего, так что к приезду в Крым Екатерины II ханский дворец капитально обновился. 3 года (с 1785 по 1788 г.) продолжалось реcтаврирование дворца, и хотя „великолепный князь Тавриды“ (Г.А. Потемкин. — С.М.) усердно хлопотал о возможно большем сохранении прежнего стиля славного памятника, — в итоге, однако, получилось полуевропейское здание с „азиатским“ убранством московской фабрикации» [15].

Пушкин сотворил свой «бахчисарайский миф», без которого уже не обходился литературный дискурс о Крыме. Поэт «создал „свой Бахчисарай“, — писал А.А. Формозов, — отталкиваясь от легенды о похищенной графине Потоцкой, от немногих прочтенных им книг по истории Крыма, от короткой экскурсии по городу» [16]. Буквально через год после публикации поэмы, посетивший ханский дворец польский поэт А. Мицкевич отдал свою дань пушкинскому Бахчисараю в одноименном стихотворении:

Не молкнет лишь фонтан в печальном запустенье -
Фонтан гаремных жен, свидетель лучших лет,
Он тихо слезы льет, оплакивая тленье... [17].

Мицкевич не забыл трагедию пушкинских жен крымского хана: грузинку Зарему (из ревности убившую Марию и за это казненную ханом) и польку Марию (убитую Заремой), написав:

До срока срезал их в саду любви аллах,
Не дав плодам созреть до красоты осенней.
Гарема перлы спят не в море наслаждений,
Но в раковинах тьмы и вечности — в гробах.

А.С. Грибоедов, путешествовавший в 1825 г. по Крыму писал, что ходил «к мавзолею грузинки», откуда виднелась "в перспективе гаремная беседка« [18].


Этот «миф» не оставлял равнодушными даже тех, кто не соглашался с ним. Уже в 1904 г. украинский писатель М.М. Коцубинский, прямо издеваясь над легендой и теми, кто был ею очарован, написал в рассказе «Под минаретами» такие строки: «Мармурові скрині над значними покійниками, з пишніша арабськими написами, над якими працювала фантазія поетів, теж мертвих уже, пообсипались та завалились від часу» [19].

Предания татар указывали, что одна из любимых жен Керим-Гирея была христианкой, которую он любил так нежно, что был безутешен, потеряв ее; он поместил здесь ее гробницу, чтобы чаще видеть место, в котором были заключены эти дорогие для него останки. «Устные предания, — пишет Л.П. Гроссман, — называют различно ее национальность — то, как грузинку, то как польку. Ученые склоняются к первому свидетельству, поэты — ко второму... Так, официальной версии противостояла народная молва; свидетельство надписей опровергалось фольклором» [20].

Надо заметить, что Железнов, побывавший в Бахчисарае, тоже оказался очарован этим «мифом», но его не тронул «фонтан», о котором он вообще ничего не написал; он не выяснял, кто была эта христианка: полька или грузинка (он промолчал о них). На территории ханского дворца его, как ботаника, заинтересовало дерево (!) «Оно стоит как безмолвный свидетель, — пишет ученый, — подле старой груши с наклонным стволом, на котором, по преданию, крымские ханы собственноручно казнили своих жен...» Вот так, совершенно неожиданной стороной был воспринят Железновым «пушкинский миф», потерявший «фонтан», но зато с ханом, гаремом и казненными женами.

Европейцы, посещавшие Крым, неизменно представляли его своеобразной ориентальной диковинкой. Как справедливо замечает С. Дикинсон, со времени посещения Крыма императрицей Екатериной IIстал закладываться классический русский ориентализм. Россия встретила там восточную культуру, носителями которой были крымские татары — мусульмане. Восточная культура являлась онтологически отличной от христианской Европы, и это отличие легло в основу появления стереотипов, выражавших «инаковость» [21].

Сама Россия становилась вполне уверенной в себе колониальной державой с имперской идеей, пронизывавшей культурные слои общества. В XIXв. поиск экзотичности Востока уже поддерживался традицией романтизма. Конечно, и пушкинский «Бахчисарайский фонтан» был полон ориентальной экзотики:

Как милы темные красы
Ночей роскошного Востока!
Как сладко льются их часы
Для обожателей Пророка!

Формозов писал, что в первой половине XIXв. «Крым воспринимался как дикий романтический край, как страна с итальянским климатом, но с экзотическим азиатским населением, на которое можно посмотреть вполне безопасно (до завоевания Средней Азии было еще далеко, а на Кавказе шла война) [22]. А.С. Грибоедов, путешествовавший в 1825 г. по Крыму, в ориенталистской традиции отмечал «Лень и бедность татар» [23]. Князь Вяземский «инаковость» восточной культуры в Крыму по отношению к «Своей» выразил так: «Все для северного сына говорит про мир иной» [24]. Младший современник Железнова поэт-сатирик Д.Д. Минаев во второй половине XIXв. усмотрел в культурном пространстве Крыма встречу двух цивилизаций, подчеркивая: «Тут лицом к лицу с Востоком часто сходится Европа» [25]. Другой поэт И.П. Бороздна восклицает: «...все кругом блестит Востоком!» [26]; ему вторит переводчик А. Мицкевича Н. Луговский «О ночь восточная! Как гурия Востока» [27]. Таким образом, дискурс о Крыме уже не обходился без «ориентального мифа».

Несмотря на то, что русская администрация, многочисленные переселенцы из русских и украинских губерний Российской империи и других мест Европы, европейская архитектура все больше теснили и разрушали восточную культуру, Крым продолжали превозносить как ориентальный «уголок». Происходивший процесс прекрасно чувствовал автор крымского путеводителя начала XXв., который не без иронии написал, что Бахчисарай — это «характерный уголок, в котором среди Европейской России приютился и держится бледнейший облик Азии (курсив мой. — С.М.), со всеми картинами обыденной жизни мусульманского населения» [28].

Можно приводить много примеров обыденной рефлексии образованных европейцев на присутствие в картине мира «Чужого» — жителя Востока, представлявшего «второстепенные», «недоразвитые» культуры. Такие примеры я пытался найти и в тексте Железнова, который воспитывался на них, впитывал их, они его окружали в виде литературных и научных конструкций образов «Чужого». Признаюсь, я ничего подобного не нашел. В тексте ученого присутствуют сюжеты с описанием восточного народа; он описывал татар в Крыму, но описывал точно также, как русских. «В домике, назначенном для путешественников, нам подали многоблюдный, отличительный для татарского быта обед... Мы, впрочем, проникли, и в княжеское жилье, и даже женская его половина сделалась доступною, конечно только для женской части нашего общества», писал он.

Железнов не встраивал, культуру восточного народа в привычную для европейского сознания стадиальную схему социального развития: дикость — варварство — цивилизация. Он не стал подобно своим современникам оценивать уровень их хозяйственного, социального и культурного развития. Лишь в одном месте ученый указал на возникшее раздражение от языка чужой культуры: «То муэдзин, в вечернем сумраке, сзывал к молитве правоверных в Алупке... То слышался раздражительный напев (подчеркнуто мной. — С.М.) татарских дервишей в бахчисарайской дворцовой мечети...».

Раздражение, которое почувствовал Железнов, возникло отнюдь не от конкретной татарской культуры, а вообще от иной культуры, непривычного социокультурного пространства. Чувство, описанное Железновым, чем-то напоминает раздражение от Крыма, обнаруженное, но не познанное Д.Д. Минаевым:

Почему нас раздражает
Ранним утром, в час заката,
Эта праздничная роскошь
Красок, света, аромата... [29].

Слова Железнова не идут в сравнение с агрессивной русской риторикой по отношению к крымским татарам, ярко проявившейся в период Крымский войны и после нее. В качестве примера последнего, приведу поэтические слова княгини Е.С. Горчаковой:

И стонет Крым под игом мусульманским,
Рыданья слышны христианских жен...
Но Русь идет — и полчища неверных
Бегут толпами от ея знамен.

Цвети же вновь, роскошная Таврида,
Святой Руси прелестнейшая дочь!...
Ты спасена от тягостнаго ига!
Твоим врагам тебя не превозмочь... [30]

Метафора мессианской роли России, проявившаяся подобным образом в поэтическом тексте кн. Горчаковой, родилась под воздействием «мифа», который был связан с «возвращением колыбели русского христианства». Безусловно, история крещения Руси, как и христианские памятники, волновали русских людей, посещающих Крым. Все это усиливало веру в мессианскую роль России не только «восстановительницы» Крыма как части античного мира — колыбели европейской цивилизации, но и «восстановительницы» в Крыму христианской культуры. Летописное сообщение о крещении князя Владимира Святославовича в Херсонесе давало возможность еще сильнее актуализировать в культурной памяти россиян это место. В Крыму А.С. Грибоедов сделал такую запись: «Не здесь ли Владимир построил церковь?... Может, великий князь стоял на том самом месте, где я теперь...?» [31]

Сразу после аннексии Крыма Российская империя начала строить там христианские храмы. На южном побережье полуострова воздвигались храмы, в первую очередь, в местах поселения русских и там где размещались воинские гарнизоны. В начале XIXв. стали постепенно восстанавливать и древние храмы. Однако, настоящее «возрождение» христианства было связано с именем архиепископа Иннокентия (Борисова, епископ Херсонский и Таврический (1848-1857), создателя Церковно-археологического музея князя Владимира в Херсонесе. Иннокентий возрождал древние и открывал новые монастыри. Своей целью архиепископ Херсонский и Таврический ставил восстановить христианские памятники (разрушенные татарами), и основать свой «Русский Афон». Уже после его смерти был заложен новый храм на месте крещения князя Владимира Святославича. Процесс этого «восстановления» был отмечен кн. П.А. Вяземским:

На скале многоголовной
Освященьем здешних мест,
Водружен маяк духовный -
Искупительный наш крест [32].

Кн. Горчакова в это же время восклицала: «Таврида христианская цветет» [33]. Железнов также посетил несколько христианских памятников, по крайней мере, он описал два из них.


Недалеко от Севастополя на берегу Черной речки ученый со спутниками посетил древний монастырь, в котором восстанавливалась монашеская жизнь. Там «сохранились многочисленные следы древнего жилья, и стрельчатые своды христианской церкви. В этой же скале, вверх по течению реки, кроме множества высеченных помещений в несколько ярусов, из которых иные и теперь обитаемы, проходит, насквозь, разрушенный англичанами водопровод...» Ниже, Железнов указывает другой след прошедшей Крымской войны — «многочисленные следы картечи» на каменных утесах. Можно заметить, что ученый в данном описании не высказал совершенно никаких чувств при виде христианской святыни и возрождающейся монастырской жизни.

Мне представляется, что прояснить позицию Железнова к церкви, и в частности, к монастырям, поможет его рассуждение из другого «путешествия» — «Посещения Валаама в 1872 г.» Там ученый написал: «Я не принадлежу к числу поклонников обыкновенной монастырской деятельности, которая заключается в одном богослужении, в затворничестве и вообще в удалении от общества. По моему мнению, одними молитвами невозможно достигнуть спасения собственной души, не принося земле посильной лепты служением человечеству. Поэтому, я с удовольствием увидел бы закрытие многих из наших монастырей... Меня занимают житейские дела, которыми монастырь приносит пользу многочисленным его посетителям» [34].

Следующий крымский памятник, связанный с русским христианством так же не сильно потревожил чувства Железнова. Ученый рассказал, что в Херсонесе одно из любопытнейших мест есть «та маленькая часть его, в которой строится новый храм над самым остатком жертвенника того древнего храма, в котором по преданию, крестился Владимир». Отдыхающего в Крыму ученого, не настолько взволновала история «возвращения» христианства в то место, где некогда торжествовал ислам, чтобы, как П.П. Гнедич оформить ее в письменный текст:

Теперь торжественных обетов
Гиреи в храмах не творят, -
Лишь иглы старых минаретов
О днях минувших говорят... [35].

Тема «возрождения» христианства вполне укладывалась в евроцентристскую практику русской науки и литературы. Бывший коллега Железнова по Московскому университету, известный историк С.М. Соловьёв произнес настоящий панегирик евроценризму, оправдывающему колониальные захваты европейцев. «Всем племенам Европы завещано историею, — писал он, — высылать поселения в другие части света, распространять в них христианство и гражданственность; западным европейским племенам суждено завершать это дело морским, восточному [европейскому] племени, славянскому, — сухим путём» [36]. Как замечает Л. Макрейнолдс такая практика помогала утверждать в сознании русских путешественников «мужественность» России по отношению к «диким», «раболепствующим» представителям Азии или Африки [37]. Действительно, о дико смотрящем татарине («дико смотрит на меня») [38], замечает Вяземский, а немного позже А. Нивин (А.В. Жиркевич) о местном крымском жителе напишет такие слова: «Вельмож надменных, может быть, потомок — он ждет подачки рабски, униженно» [39].

Создававшиеся крымские «мифы» позволяли обходить вниманием страницы страданий местного народа. «Райский сад», каким представлялся полуостров (по крайней мере, южный берег Крыма), это поэтическая метафора, не учитывавшая прозу жесткой колониальной политики. Поэтому, описывавшие Крым посредством метафоры «Сада», мало обращали внимание, на то, что десятки тысяч тех, кто до прихода Российской империи разводил сады, в реальности были вытеснены с Крыма в конце XVIIIв.; около сотни тысяч бежали от репрессий русской армии в пределы Турции в период Крымской войны.

Лишь только в 20-е гг. XXв., когда большевистская идеологическая машина принялась критиковать все «имперское» и «великодержавное» М.А. Волошин, в чем-то справедливо, но во многом совершенно неоправданно, примется за разрушение мифа о Крыме как «Райском саде». Он напишет, что в XVIIIв. Крым «затопляет» волна «варваров». «На этот раз это более серьезно и длительно, так как эти варвары — русские, за их спиной не зыбкие и текучие воды кочевого народа, а тяжелые фундаменты Санкт-Петербургской империи... И держат они себя так, как обычно держали себя пришельцы с Дикого Поля... жестоко и разрушительно... Начинается истребление огнем и мечом крымских садов (курсив мой. — С.М.) и селений». Отношение посещавших Крым русских, по мнению Волошина, «было отношением туристов, просматривающих прославленные своей живописностью места. Этот тон был дан Пушкиным, и после него, в течение целого столетия поэты и живописцы видели в Крыму только: Волшебный край — очей отрада» [40].

Волошин не прав. Уже во время путешествия Железнова по Крыму не только как о «волшебном крае», писал о нем Е.Л. Марков [41]. Позднее он скажет, что, в частности, «Бахчисарай — Менгли-Гиреев „дворец садов“ (курсив мой. — С.М.) — лежит в узкой и глубокой теснине по берегам ручья Чурук-су (Гнилая вода). Теперь он значительно меньше размером, чем был в старину, когда еще не выжигали Крым Минихи, Ласси, Долгорукие и Суворовы. Обширные предместья Бахчисарая Асак (Азиз) и Эски-Юрт теперь почти совсем пусты, и только древние полуразрушенные мавзолеи да мечеть напоминают о прежних размерах Бахчисарая» [42].

Железнов, как и другие путешественники, был пленен красотами Крыма, так же, как его предшественники и современники он воспринимал это место как «Сад», «сказочный мир» и рефлексируя о пленяющем пространстве, в начале своего очерка написал такие слова: «Восхитительная природа, своеобразность скалистой почвы, богатство растительности, море, великолепные здания богатых владельцев, окруженные роскошными садами (курсив мой. — С.М.)... пленяет путешественника и часто переносит его в волшебный, сказочный мир!» Однако несколько ниже, Железнов констатировал о крымских садах: «С выходом татар садоводство сделалось менее прежнего (курсив мой. — С.М.)...»

Как можно заметить, трагедия крымских татар, народа, который еще не стал «своим» в картине мира русского человека, не могла найти и большого положительного отклика в его коллективной памяти. Железнов наблюдал во время поездок по южному крымскому побережью следы бывших татарских селений, оставленных жителями после завоевания Крыма Российской империей во второй половине XVIIIв. или во время Крымской войны. Упоминания о них не могли вписаться в миф о «Райском саде», но уже вполне видно, что описание Железновым не во всем соответствовало распространенному дискурсу о Крыме.

Русский ученый не высказывал ни единого протеста; от него — сына Империи нельзя было этого ожидать. Все, что он сделал — это то, что в двух местах своего текста коротко упомянул о выселенных татарах. Если в одном случае, он коснулся темы сокращения садовых насаждений на полуострове, то в другом, указал без всякого сочувствия: в Крыму «много следов исчезнувших татарских селений. Единственные их остатки заключаются теперь в обширных кладбищах состоящих из низких каменных столбов, кое-где увенчанных такими же чалмами. Самые дома не только разрушены до основания, но не оставлено и камней, из которых они были сложены».

Напротив, патриотизм Железнова был тесно связан с коллективной памятью русского народа. Поэтому совершенно иначе он отнесся к следам недавней национальной трагедии — Крымской войны 1853 — 1856 гг. Именно эта война и пролитая в Крыму кровь россиян, укрепили в сознании другой «миф» — о «русском Крыме». Во время и после войны появились высказывания, относившиеся к Крыму: «за каждый клочок нашей русской земли» (П.И. Ковалевский) или:

Здесь есть святыня, русская святыня,
Великих жертв, великой скорби край...

На нас от сих развалин скорбью веет,
Но мужеством воспламеняет грудь,
И молча путник здесь благоговеет
И падших он дерзнет ли упрекнуть?

Так написал поэт Вяземский, очередной раз посетивший Крым [43].


В своем тексте Железнов неоднократно упоминал о следах Крымский войны. В одном месте текста, он оборвал рассказ о древнем наскальном монастыре и обратил внимание на следы вражеских снарядов в камнях. В другой раз, описывая античные и средневековые памятники, ученый вдруг снова прервался и заметил: «Не таковы новые развалины! На них не успели поселиться мох, седые лишаи или корявые кустарники; на них еще не исчезли следы разрушительных вражеских снарядов, не улеглись страсти, поднявшие бурю; не укротилось чувство мщения, взывающее о возмездии; еще открыты раны храбрых защитников и слишком свежи могилы близких нам людей, напоминающие о горьких, невозвратимых утратах. Все эти мысли производят в душе болезненное ощущение. Тихая грусть не подавляет чувства изящного, но в жгучем горе нет наслаждения! Вот впечатления, которые испытывает, думаю, каждый при виде развалин Севастополя».

Ко времени посещения Крыма Железновым не прошло еще и ста лет со дня, когда Г.А. Потемкин сравнил его приобретение с колониальными захватами других европейских держав в Азии, Африке и Америке. Но многое уже изменилось в самом Крыму, а еще больше — в русской культурной памяти. Крым стал «Своим» и этому, в том числе, способствовали крымские «мифы». Железнов также пытается «освоить» Крым, он его вписывает в южно-российский регион, говоря, что нам всем нужно «упрочить благосостояние не только Крыма, но и всей южной России». Однако, есть причина считать, что став составной частью имперской географии, Крым еще не успел полностью «освоиться» сознанием русского ученого. "По незнакомой стране",написал Железнов о поездке по Крыму, который у него не вписался в русское культурное пространство.