Вы здесь

    • You are here:
    • Главная > Событийность – повседневность – казуальность (к вопросу о типологии исторического знания)



Событийность – повседневность – казуальность (к вопросу о типологии исторического знания)

Сведения об авторе: Румянцева Марина Федоровна, кандидат исторических наук, доцент, заведующая кафедрой источниковедения и вспомогательных исторических дисциплин Историко-архивного института РГГУ.

Для понимания значения истории повседневности в актуальном историческом знании, в частности в предметном поле новой локальной истории, и в социальной практике необходимо определиться с генезисом и теоретико-познавательными и социокультурными контекстами становления и развития этого направления в историческом познании. Рискну предложить схему развития исторического знания в XXв, в которой история повседневности рассматривается, с одной стороны, в соотнесении с «традиционной» событийной историей, а с другой стороны, – с микроисторией / историей казуса. Естественно, эта схема не претендует на истинность, а может рассматриваться только как интерпретационная модель.

Изменение в 60-80 гг. XVIIIвека представлений о задачах и принципах исторического познания и об историческом времени ведет к становлению линейных / стадиальных моделей историописания [Подробнее см.: Образы времени и исторические представления: Россия – Восток – Запад. М., 2010]. На их основе и формируется, главным образом в XIXвеке, и особенно в первой его половине, исторический нарратив национально-государственного характера. Линейные / стадиальные модели, сыграв свою роль в формировании национальной идентичности, перестают в полной мере удовлетворять потребностям социума на рубеже XIX–XXвв., когда в связи с началом глобализационных процессов (или, используя иной дискурс, – в эпоху империализма) возникает необходимость расширения «умопостигаемого поля истории» (терминология А. Тойнби).

В начале XX века ограниченность национально-государственной идентичности преодолевается в цивилизационных моделях. Цивилизационные подходы, кроме того, что расширяют «умопостигаемое поле истории», ориентированы не только на линейную / вертикальную, но и на коэкзистенциальную / горизонтальную составляющую исторических трансформаций.

В 20-е годы XXвека начинается антропологический поворот в историческом познании, конституируется «новая историческая наука». Со становлением исторической антропологии историческое знание начинает выстраиваться по предметным полям, структура которых постоянно усложняется. Новая конфигурация профессионального исторического знания вступает уже в явное противоречие с традиционным линейным историческим метарассказом. И именно здесь стоит акцентировать внимание на предметном поле истории повседневности. Как правило, говоря об антропологическом повороте, а чаще – о становлении исторической антропологии, упор делают на историю ментальностей, именно в интересе к ней видя принципиальную новизну «новой исторической науки». Но, на мой взгляд, в сложившейся познавательной ситуации история повседневности не только была важна с точки зрения формирования нового типа идентичности – через восприятие Другого, но и являла собой фактически феноменологию ментальности. Впрочем, именно по этой причине она и работала на новый тип идентичности. Попутно замечу, для наглядности (в прямом смысле этого слова), что становлению предметного поля истории повседневности в изобразительном искусстве соответствовал поп-арт, то есть, по сути, эстетизация структур повседневности.

Переход к постмодерну в последней трети XXв. сопровождается кризисом исторического нарратива.» [Лиотар Ж-Ф. Состояние постмодерна. СПб., 1998. С. 10]. Соответственно, в историческом познании знаком постмодерна является микроистория (история в «казусах») – и продолжим аналогию с изобразительным искусством – с ее коллажным принципом построения.

Этой схеме в целом соответствует развитие представлений об объекте исторического знания в Научно-педагогической школе источниковедения Историко-архивного института. В начале XXв. А.С. Лаппо-Данилевский, к эпистемологической концепции которого восходят концептуальные основы Научно-педагогической школы источниковедения, в своей «Методологии истории» «добывает» (по его собственному выражению) следующее определение исторического источника: «<…> исторический источник есть реализованный продукт человеческой психики, пригодный для изучения фактов с историческим значением» [Лаппо-Данилевский А.С. Методология истории: В 2 т. М. : Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН), 2010 (1-е изд. 1909, 1910-1913). Т. 2. С. 38]. Не будем здесь фиксировать внимание на первой части этого определения, хотя понимание исторического источника именно как объективации человека имеет принципиальный характер. Но с точки зрения рассматриваемой нами проблемы важно подчеркнуть, что данное определение весьма точно фиксирует результат развития исторического знания в XIX веке в рамках преимущественно линейных / стадиальных теорий исторического процесса, поскольку факт с историческим значением, по А.С. Лаппо-Данилевскому, – это факт воздействия индивидуума на среду, повлекший изменение этой среды.

На следующем этапе, на протяжении середины – второй половины XX в., уже собственно Научно-педагогической школой источниковедения разрабатывалась видовая структура корпуса исторических источников как проекция определенной культуры и видовые методики изучения исторических источников. Завершение этого периода приходится на ситуацию постмодерна. В здесь именно исследование видовой структуры корпуса исторических источников позволяло наиболее эффективно противостоять постмодернистской раздробленности исторического знания.

Следующий этап – начало XXI в., что соответствует. становлению новой социокультурной ситуации – постпостмодерна, для которого характерны мощные интеграционные тенденции, а, следовательно, и поиск новых оснований исторического знания, поиск оснований новой исторической целостности. В этот время в Научно-педагогической школе источниковедения продолжается разработка философских оснований понятия «исторический источник», но теперь не только гносеологических, как в неокантианстве, но и онтологических. В результате этой работы О.М. Медушевская, с именем которой связана разработка эпистемологических оснований Научно-педагогической школы источниковедения, пришла к концепции когнитивной истории, базовым понятием которой является понятие «эмпирической реальности исторического мира» [Медушевская О.М. Эмпирическая реальность исторического мира // Вспомогательные исторические дисциплины ― источниковедение ― методология истории в системе гуманитарного знания: материалы XX междунар. науч. конф. Москва, 31 янв. ― 2 февр. 2008 г.: в 2 ч. М.: РГГУ, 2008. С. 24-34]/

И хотя развитие представлений об объекте исторического познания – историческом источнике неплохо коррелирует с изменением в структуре и целеполагании исторического знания, все же необходимо акцентировать внимание на некоторых несоответствиях. Определение исторического источника, данное в начале XXв. А.С. Лаппо-Данилевским, жестко связано с событийной, линейной, историей. Разработка видовой структуры корпуса исторических источников отвечает потребностям цивилизационных моделей историописания и соответствует историко-культурному подходу в исторической науке. А вот антропологический поворот в историческом познании, начавшийся в 1920-х гг. и сопровождавшийся становлением предметных полей истории ментальностей и истории повседневности как феноменологии ментальности, не получил, на мой взгляд, адекватного отклика как в теории источниковедения, так и в источниковедческом инструментарии. Выйти на новый уровень изучения истории повседневности позволяет, как раз уже упоминавшееся сформулированное и теоретически разработанное О.М. Медушевской понятие «эмпирическая реальность исторического мира», предполагающее перенос внимание с традиционно разрабатываемых письменных источников на феномен опосредованного информационного обмена как имманентной характеристики человека и социума.

При этом история повседневности в теоретико-познавательной и социокультурной ситуации начала XXIв. может обрести новую актуальность. В разных контекстах я уже неоднократно приводила характеристику парадигмальной ситуации в современном историческом знании, данную О.М. Медушевской: «Профессиональное сообщество историков находится в ситуации смены парадигм <…> По отношению к философии исторического познания следует говорить не столько о смене, сколько о сосуществовании и противоборстве двух взаимоисключающих парадигм. Одна из них, неотделимая от массового повседневного исторического сознания, опирается на многовековую традицию и в новейшее время идентифицирует себя с философией уникальности и идиографичности исторического знания, исключающего перспективу поиска закономерности и видящего организующий момент такого знания лишь в ценностном выборе историка <…> Другая парадигма истории как строгой науки, стремящаяся выработать совместно с науками о природе и науками о жизни общие критерии системности, точности и доказательности нового знания, не общепризнанна и представлена исключениями» [Медушевская О.М. Теория и методология когнитивной истории. М., 2008. С. 15-16]. В целом соглашаясь с подходом О.М. Медушевской, я не буду здесь уточнять свою позицию, а акцентирую внимание лишь на одном аспекте. Хотя современный исторический нарратив имеет в своем background’е аксиологически ориентированную идиографическую логику историописания баденских неокантианцев (В. Виндельбанада, Г. Риккерта) [Риккерт Г. Философия истории // Риккерт Г. Науки о природе и науки и культуре. М., Республика, 1998. С. 129-204], но строится принципиально по-иному – не на событиях («фактах воздействия индивидуума на среду, повлекших за собой изменение этой среды», по А.С. Лаппо-Данилевскому), а на «местах памяти», сконструированных во многом искусственно [См., напр.: // Франция-память / П. Нора, М. Озуф., Ж. де Пюимеж, М. Винок. СПб., 1999; Хаттон П. История как искусство памяти. СПб., 2003]. На мой взгляд, в основе отличия нового нарратива от классических форм историописания лежит различие понятий ценности и оценки. Но эти размышления выходят за пределы проблематики настоящей работы. Здесь же заметим лишь следующее. История повседневности, тем более в предметном поле новой локальной истории, т.е. в фиксированном хронотопе, по необходимости, системна и структурна (недаром словосочетание «структуры повседневности» обладает устойчивостью) и именно в силу этих своих имманентных качеств способна противостоять произволу исторического нарратива, ориентированного на «места памяти».

В предшествующих работах я писала о проблемных полях, но дискуссия с А.В. Лубским по этому вопросу привела меня к выводу о большей точности понятия «предметное поле».