Вы здесь

    • You are here:
    • Главная > Выдающийся кавказовед-путешественник Н.Я. Динник: Открытия и прозрения спустя сто лет



Выдающийся кавказовед-путешественник Н.Я. Динник: Открытия и прозрения спустя сто лет

Н.Я. Динник (1847–1917) — выдающийся ученый-кавказовед, биолог, географ, гляциолог, посвятивший себя исследованию животного мира и природы Кавказа. Спустя сто лет мы открываем для себя уникальное явление — произведения Н.Я. Динника о Кавказе, написанные серьезным ученым и выдающимся писателем. Со времени их выхода (1877–1926) они не переиздавались, да и о самом Н.Я. Диннике мы мало что знаем, написано о нем всего несколько статей.

Сочетание талантов в одном человеке позволило пробудить к нему интерес сейчас, в XXI веке, когда междисциплинарные исследования становятся наиболее значимым проблемным полем в науке, упрочиваются связи между наукой и искусством; ученые реально понимают, что художественное измерение в процессе исследования часто дает неожиданные результаты, как например, открытия в области квантовой механики, математики (законы симметрии), теории поля и т.д. Особенно важно это в исследовании природы, науках о жизни, куда человек включен в качестве действующего лица, активного наблюдателя. Именно в последние десятилетия стало понятным, что установка на антропоцентризм в исследованиях отделяет человека от природы, живого мира, космического пространства, куда, несомненно, встроен человек, взаимодействующий с миром и вселенной. Не случайно в последние десятилетия все явственнее горизонты новых дисциплин: геопоэтика, гуманистическая (гуманитарная) география, геософия, науки о живых системах, в которых делается установка на взаимосвязь всего сущего, системность подходов к изучению мира и человека в нем.

Хорошо известны работы Д.Н. Замятина, И.И. Митина, В.В. Абашеева и др., занимающихся гуманитарной географией. Гуманитарная география — «междисциплинарное научное направление, изучающее различные способы представления и интерпретации земных пространств в человеческой деятельности, включая мысленную (ментальную) деятельность» [13, с. 26]. Гуманитарная география развивается во взаимодействии с такими научными областями и направлениями, как когнитивная наука, культурная антропология, культурология, филология, политология и международные отношения, геополитика и политическая география, искусствоведение, история.

За рубежом распространен термин «humanistic geography» («гуманистическая география»), к которой принадлежат географические работы феноменологической и экзистенциональной природы [см.: 20]. В качестве наиболее значительного исследователя гуманистической географии зарубежные ученые называют Йи­Фу Туана (Yi­Fu Tuan). В обзоре проблем современной гуманистической географии, опубликованном на сайте Голландского научно­исследовательского университета Radboud University Nijmegen (город Неймеген) говорится о вкладе Йи­Фу Туана в развитие этого направления науки: «Гуманистическая география — одно из направлений гуманитарной географии, которое выделяется тем, что в исследованиях во главу угла ставятся осведомленность, информированность человека, его деятельность, самосознание и творческая активность.

Гуманистическая география появилась как самостоятельная дисциплина в англо­американской науке в 1970­х годах, и предполагалось, что она сможет предложить „широкий взгляд на то, что собой в действительности представляет человек и на что он способен“ (Йи­Фу Туан). Введение этой дисциплины рассматривалось также как попытка „понять значение, ценность и смысл событий жизни для человека“. Она была также, в некоторой степени, развитием бихевиористической географии.

Гуманистическая география пытается понять мир человека, анализируя связи человека с природой, особенности его географического поведения, мир чувств и идей человека в связи с его отношением к пространству и месту. <...> Бихевиористическая география использует количественные методы, гуманистическая география — качественные» [19].

Исследователи пишут, что Йи­Фу Туан родился в Китае в 1930 году, получал образование в Китае, Австралии, на Филиппинах и в Англии (в Оксфордском университете). В 1951 году он переехал в США, где работал в нескольких университетах (в частности Миннесотском университете и Висконсинском университете). Многочисленные путешествия, связанные с пребыванием в разных культурных средах, обусловили большой опыт Йи­Фу Туана.

Йи­Фу Туан определил направление исследований «гуманистической географии» для целого поколения, он изменил понимание гуманитарной географии как науки, изучающей «отношения человек — среда» («human­environment relationships»), в частности поставил более фундаментальные вопросы, связанные с поиском смысла существования человека в мире. В основе нового подхода — понимание человечества как «пребывающего в мире нераздельно с ним» («being­in­the­world»), то есть жизнь человечества находится в неразрывной связи с окружающим миром, определяется миром и нашим отношением к нему как в физическом, так и в эмоциональном смысле (имеется в виду феноменологическая интерпретация).

Туан ввел значимые термины для описания эмоционального отношения человека к месту: топофилия и топофобия. Топофилия определяется как любовь человека к географическому пространству, эмоциональная связь человека и места. Например, места, в котором он родился или откуда происходят его предки. Туан утверждает, что эта связь может изменяться в зависимости от индивидуальных особенностей личности и что особенности связи человека и места проявляются и на культурном уровне. Есть и биологический компонент привязанности человека к месту. Топофилия часто принимает форму эстетизирования места или ландшафта. Предполагается, что эстетическое восприятие места — главный способ отношения к среде многих людей. Другая важная форма топофилии — это привязанность к родине, степень которой может меняться в зависимости от отношения конкретного человека к целой стране, району, собственному дому. Туан предполагает, что такая привязанность может быть основана на каких­то воспоминаниях, гордости за свою собственность или объект собственного творчества. Топофилия, таким образом, это не только эмоциональная реакция, чувственный отклик человека на географическое пространство — человек под воздействием топофилии включается в процесс активного преобразования среды (места) (там же).

В противоположность топофилиии, топофобия — это отторжение от места. Отторгаемыми могут быть «страшные места», места, которые кажутся нам угрожающими. Например, место, где случилось нечто ужасное или где раньше было кладбище и т.д.

В работах современных отечественных ученых обращается внимание на структурирование «исконных» задач географии, осмысление их когнитивных особенностей. В частности, вводится понятие «синтеза комплексных географических характеристик», в основе которого лежит принцип структурирования всей информации как предмета анализа, создания описания того или иного географического пространства. В основе синтеза — отбор единиц информации и их структурирование. «Итогом наших поисков комплексности в комплексных географических характеристиках становится установка на описание мест по выделенным индивидуально для каждого места и субъективно каждым исследователем доминантам» и возможное их объединение, структурирование. Смысловое наполнение комплексных географических характеристик создает некую целостность, а в процессе интерпретации пространства создается пространственный миф" [см.: 14, с. 164].

В контексте новых исследований работы Н.Я. Динника поражают своими прозрениями в области общегеографических исследований. В них, несомненно, реализуется принцип понимания человечества как «пребывающего в мире нераздельно с ним» («being­in­the­world»), установка на системные исследования, когда любой объект природы анализируется во взаимосвязи с другими явлениями, имеются значимые экологические посылки и т.д. Особенностью работ Н.Я. Динника является естественный синтез трех аспектов в процессе создания текста: 1) научный «общегеографический» подход (С.М. Федоров: 17, с. 996); 2) подход, который в современных терминах можно определить с точки зрения «гуманистической географии»; и 3) художественный подход.

Научный подходво многом был определен возможностями образования Н.Я. Динника: он выпускник Московского университета, имевший степень кандидата естественных наук, вполне овладевший навыками глубокого научного «общегеографического» исследования, а также исследования в области биологии. По свидетельству С.М. Федорова, его учителя — выдающиеся ученые биологи­эволюционисты, зоологи, физиологи Я.А. Борзенков, С.А. Усов, К.Ф. Рулье, Н.А. Северцов и др. [см.: 17, с. 993].

С.М. Федоров отмечает, что «Н.Я. Динник объездил и обследовал весь Кавказский хребет. В некоторых местах, для него особенно интересных, он побывал несколько раз. Все виденное он и здесь заносил в свой дневник, так что ни географические, ни зоологические, ни ботанические и другие факты не были оставлены без внимания (здесь и далее выделено нами. — К.Ш., Д.П.), ничто не пропало для науки, так как впоследствии все материалы были обработаны и опубликованы» (там же, с. 995). Подход Н.Я. Динника к исследованию был системным, комплексным, включавшим в качестве объектов наблюдения географический, зоологический, ботанический и другие аспекты.

С.М. Федоров называет Н.Я. Динника натуралистом широкого профиля, он был гляциологом, ботаником, флористом, специалистом по изучению жизни зверей и птиц, полевой зоологии, географии и т.д. В результате его деятельности Ставрополь стал центром изучения всего Предкавказья. Не случайно, как отмечает С.М. Федоров, труды Н.Я. Динника получили высокое признание в научном сообществе конца XIX — начала XX века: «В 1883 году Санкт­Петербургское общество естествоиспытателей выразило Н.Я. Диннику благодарность за его деятельность. В 1885 году Русское географическое общество наградило его серебряной медалью за статью „Горы и ущелья Терской области“. В 1888 году Кавказское отделение Русского географического общества наградило Николая Яковлевича золотой медалью за труды по кавказоведению. В 1890 году то же отделение выделило ему 200 рублей на расходы по горным изысканиям „как слабую и посильную дань признательности, соразмерную со скромными средствами отдела“. В 1912 году за первую часть труда — „Звери Кавказа“ Академия наук присудила ему Ахматовскую премию в 500 рублей» (там же).

Отмечается, что Н.Я. Динник выбирал неизученные места, в которых в то время не был еще ни один путешественник, «самые девственные глухие места Кавказа» (там же, с. 999). Комплексный подход позволял «изучить Кавказ в деталях, ознакомиться с его дорогами, тропами, реками, ледниками, растительностью животным миром и населяющими его племенами. В работах Н.Я. Динника Кавказ представлен во всём своём многообразии и грандиозности» (там же).

Научный подход связан с систематикой животных, которая лежала в основе исследований Н.Я. Динника, но он постоянно расширял возможности их изучения: «Главной задачей Николая Яковлевича было изучать непосредственно в природе жизнь зверей Кавказа, и в этом деле он успел как нельзя лучше» (там же, с. 1000).

Ученые отмечают, что Н.Я. Динник опередил развитие такой науки, как биоэкология — исследование хищных, копытных и других зверей на Кавказе проведено лучше, чем в других местах России (там же). С.М. Федоров называет Н.Я. Динника экологом, «лично наблюдавшим жизнь диких животных и оставившим после себя прекрасное описание жизни туров, серн, оленей, кабанов и других труднодоступных для наблюдения животных» (там же).

Обратим внимание на то, что Н.Я. Динник часто разбивает внедренные стереотипы, нашедшие выражение в создании мифов, сказок, легенд о животных, о природе Кавказа. Так, говоря о характере и умственных способностях кавказского медведя, Н.Я. Динник проясняет некоторые особые черты этого вида, которые определил на основании обширных наблюдений: «На основании личных наблюдений я прихожу к тому заключению, что если медведи других стран по своей сообразительности приближаются к кавказскому, то все рассказы, в которых они являются существами более или менее смышлеными, догадливыми или находчивыми, должны быть отнесены к области сказок, причину возникновения которых надо приписать тому, что медведь, благодаря своей силе, страшному виду и оригинальной наружности, занимал всегда человека, в особенности необразованного или полудикого, больше, чем какое­либо другое животное. По моим личным наблюдениям, медведь очень ленив, крайне мало наблюдателен, ко всему равнодушен, трус и способен обнаруживать некоторую храбрость или смелость только в исключительных случаях. Такого мнения придерживаются и все те кавказские охотники, которым удалось познакомиться с медведем более или менее основательно; если же иногда и здесь приходится слышать рассказы о необыкновенной сметливости или хитрости медведя, то всегда от людей незнакомых с ним и его нравами, и повторяющих общеизвестные, избитые сказки» [10, с. 873].

Ученые отмечают достоверность, объективность исследований Н.Я. Динника, которые подтверждаются «полнотою, тщательностью и точностью описания фактов»: «Добавим ко всему этому, что Николай Яковлевич был очень наблюдательным и ревностным исследователем; факты, сообщаемые им, в огромном большинстве случаев тщательно проверены и точны» [17, с. 1000–1001]. Не раз подчеркивается, что исследования Н.Я. Динника отличаются «особенно подробным, тщательно проверенным и точным описанием» явлений природы, животных, растений. Он вел систематические наблюдения на Кавказе и в Ставрополе за природой, а описания, сделанные предварительно в дневнике, «говорят о большом знакомстве Динника с систематикой растений» (там же, с. 1003). Особенно ценно то, что заключения Н.Я. Динника — «результаты исключительно собственных выводов автора» (там же, с. 1002).

Н.Я. Динник в своих метапосылках к тексту сам говорит о своем стремлении к достоверности и указывает возможности ее достижения. Так, в статье «Медведь и его образ жизни на Кавказе» (1897) он отмечает: «...зная, насколько неполно изучены млекопитающие Кавказа и вполне разделяя мнение академика Миддендорфа, что „зарывшейся в книги ученый в своем кабинете и свободный житель лесов должны в своих наблюдениях над жизнью животных общими средствами стремиться к одной цели“, и что „достоверность наших познаний во всех наблюдательных науках зависит не только от верности, но вместе с тем и от числа наблюдений“, я решил, пополнив пробелы в своих наблюдениях тщательно проверенными рассказами охотников и местных жителей, описать некоторых из числа наиболее интересных млекопитающих Кавказа. К этому меня побуждает также и следующее обстоятельство: сопоставляя свои личные наблюдения с тем, что мне известно из различных сочинений как зоологического, так и охотничьего характера, я заметил, что жизнь животных на Кавказе во многом настолько существенно отличается от жизни их в других странах, что уже в силу одного этого ее есть основание описать» [10, с. 868]. Так рождались монографические исследования Н.Я. Динника о животных и птицах Кавказа: «Кавказские горные козлы» (1882), «Кавказский тетерев» (1884), «Кавказская серна и ее образ жизни» (1896), «Медведь и его образ жизни на Кавказе» (1897), «Дикий кабан и его образ жизни на Кавказе» (1900), «Кавказский олень (Cervus elaphus maral Ogilby)» (1902), «Звери Кавказа» (1914) и др.

Ярко выраженное открытое «я» исследователя находит отображение в текстах Н.Я. Динника: он опирается на свои наблюдения, конкретные факты, с которыми он имел дело не один раз. При этом его утверждения не категоричны, часто он использует модальность предположения. Так, в работе «Медведь и его образ жизни на Кавказе» (1897), рассуждая о черепе медведя, Н.Я. Динник отмечает: «Кроме того, медведи мелкие, с узким черепом живут, как я заметил, большею частью не там, где крупные, с высоким лбом и сильно выдающимися скуловыми дугами. Последние придерживаются по преимуществу лесов и сравнительно редко выходят на альпийские пастбища, тогда как первые отдают заметное предпочтение, по крайней мере, летом, высоким горам, скалам и альпийским лугам. Наконец, почти все ходившие с медвежатами медведицы, которых я видел и убивал на горных лугах, имели малый рост, и мне кажется, что признать их всех молодыми, полувзрослыми, весьма мало вероятности. По этим причинам, я думаю, что крупные и мелкие кавказские медведи представляют две самостоятельные породы. Такого мнения придерживаются почти все кавказские охотники» [10, с. 869]. Обратим внимание на то, что животное изображается в пространстве среды, изучаются его повадки и манеры, места обитания.

Интересно то, что многие результаты исследований Н.Я. Динника были внедрены в процессе развития промыслового охотоведения, создания заповедников, применения в них некоторых биотехнических мероприятий: подкормки, устройства искусственных солонцов и других [см.: 17, с. 1001].

Работы Н.Я. Динника наполнены научным содержанием: конкретными фактами, цифрами, подробным описанием ландшафтов, видового разнообразия флоры и фауны, — но это не делает их сухими, отстраненными от читателя, мы чувствуем желание не просто излагать факты, а говорить с людьми, делиться наблюдениями, открытиями, впечатлениями. Возьмем пример из статьи «По Чечне и Дагестану» (1906): «Местность по сторонам дороги и вдали от нее очень красива и более или менее лесиста. Лес состоит из деревьев средних размеров; между ними преобладают сосны и, кроме того, часто попадается береза, рябина и бук. Из кустарных растений в нем растут можжевельник, жимолость (Lonicera), рододендроны, карликовая ива (Salix arbuscula) и некоторые другие. Здесь же встречается часто черника, брусника и красивая Daphne glomerata. Rhododendron ponticum я видел только в одном месте, но зато в очень большом количестве. Выше границы лесов на этих горах тянется широкая зона альпийских лугов, гораздо более пышных и красивых, чем вблизи Санчхоя и Чамгоя. На них встречается множество прекрасных, светло­голубых незабудок (Myosotis silvatica), несколько видов вероники, чудные темно­синие Gentiana pyrenaica, крупные светло­голубые колокольчики или водосбор (Aquilegia olympica) Silene, Polygala comosa, P. vulgaris, Asperula cynanchica, Galium verum, Viola altaica и т.д.» [12, с. 957].

В процессе описания местности Н.Я. Динник вводит эстетический камертон: «местность... очень красива». Не раз этот камертон поддерживается тоном описания, введением цветовых характеристик: альпийские луга «пышные и красивые», незабудки «прекрасные», колокольчики «светло­голубые», «чудные темно­синие Gentiana pyrenaica» (Горечавка пиренейская). Восхищение природой, ее красотой, ее эстетизация — только оживляет очень строгое иерархическое системное описания растений лесной зоны (деревья: деревья средних размеров, сосна, береза, рябина, бук; кустарник: можжевельник, жимолость, рододендрон, карликовая ива, черника, брусника; цветы: незабудка, вероника, колокольчик и т.д.). Используются принципы биологической систематики, латинская терминология, ее интерпретация с помощью российской ботанической терминосистемы, которая тем не менее оживляется уместными точечными художественными зарисовками растений.

Интересно отметить, что в начале XX века шло активное обсуждение особенностей научных терминов, свойств научного текста. В дискуссии участвовали поэты, философы, ученые. Так, по отношению к «слову­термину» А. Белый категоричен, его дефиниции носят негативный характер: «...слово­термин — костяк... придавая терминологической значимости слова первенствующее значение, вместо побочного и служебного, мы убиваем речь, то есть живое слово» [3, с. 406]; «...слово­термин — прекрасный и мертвый кристалл, образованный благодаря завершившемуся процессу разложения живого слова» (там же, с. 407). В определенной степени, его поддерживает философ П.А. Флоренский. Научная речь, по его мнению, — «выкованное из повседневного языка орудие, при помощи которого мы овладеваем предметом познания» [18, с. 229]. Всякая наука — система терминов, главное в них — рациональность. П.А. Флоренский считает, что в научном, философском языке увлечение терминологией ведет к «окаменению» языка: создается такое впечатление, что вся «задача «философского языка» — «...навеки заморозить мысль в данном ее состоянии. Таков один путь потери языком своего равновесия» (там же, с. 165).

Язык, по мнению П.А. Флоренского, антиномичен, ему присущи два взаимоисключающих уклона, два противоположных стремления: творческое, индивидуальное, своеобразное в языке находится на одном полюсе, монументальное, общее, принятое исторической традицией — на другом. Это пара, пребывающая в сопряжении. Вне этого противоречия не существует языка. Для того, чтобы язык жил полноценной жизнью, нужно не ослаблять один из полюсов антиномии, а напротив, усиливать их оба. П.А. Флоренский вводит понятие «turgor vitalis» («жизненная крепость») как виталистическое определение характера жизни языка и слова: «Углубление, сгущение, оплотнение языка достигается чрез повышение его turgor vitalis, — когда самособирается, организуется и выкристаллизовывается его противоречивость. Культура языка двуединым усилием подвигает его по двуединому пути зараз, и только так может продвинуть к новым достижениям, не разрушая при этом самого существа его. Работа над языком имеет задачею своею: железную антиномию его закалить в сталь, то есть сделать двойственность языка еще бесспорней, еще прочней. Этой сталью должна быть и наука, и философия, — или вовсе не быть. Тем и другим должно быть это слово зараз: столь же гибким, как и твердым, столь же индивидуальным, как и универсальным, столь же мгновенно­возникающим, как и навеки определенным исторически, столь же моим произволом, как и грозно стоящею надо мною принудительностью» (там же, с. 201, 203).

Язык исследований Н.Я. Динника характеризуется указанной антиномией: он строг и точен, и в то же время в нем находится место образности, выразительности, возможности передать чувства натуралиста, благоговеющего перед святыней красоты природы. Термин «turgor vitalis» («жизненная крепость») можно применить как к языку Н.Я. Динника, так и к его восприятию природы, жизни. В обыденной жизни он был очень динамичным, деятельным, активным человеком, мужем, отцом и в то же время великолепным учителем, пытливым, талантливым ученым, писателем. В основе его жизни лежали живая целенаправленная деятельность (целеполагание), большие волевые усилия, стремление к творчеству как в науке, так и в искусстве ее представления.

К способам представления научного знания Н.Я. Динником мы отнесли принципы «гуманистической географии», которую он предвосхитил своими трудами. Мы уже отмечали эстетизацию природы в описаниях Н.Я. Динника. Она характеризуетсвязь человека с природой, дает возможность понять его мир, мир чувств и идей в связи с отношением к пространству и месту. Не случайно биограф Н.Я. Динника С.М. Федоров отмечает, что Н.Я. Динник дал «первое красочное описание» Кавказа [17, с. 999].

«Красивый» — одно из самых частотных слов в зарисовке пейзажей, обычно словом «красивый» Н.Я. Динник отмечает начало зарисовки. Таким образом, это слово становится текстообразующим, так как утверждение о «красоте» того или иного места далее подтверждается подробными элементами описания: «Аргунское ущелье от своего начала до Шатоя на протяжении верст 20 очень красиво. Река с темной мутной водой несется в глухой, мрачной теснине, прыгая с камня на камень и со скалы на скалу. По обеим сторонам ее поднимаются высокие, очень крутые горы, покрытые густыми лиственными лесами. Во многих местах над зеленью этих лесов выдаются то отдельные скалы, то группы их или даже целые ряды и галереи, расположенные друг над другом. Ущелье имеет вообще более или менее мягкий, ласкающий вид и лишено той дикости, которой отличаются многие ущелья Кавказа, окруженные высокими безлесными горами» [12, с. 952]. Приемы контраста, метафоризация нисколько не умаляют точности и строгости описания. Так, в данном пейзаже в инициальной части дается довольно суровая зарисовка течения реки («темная мутная вода», «глухая, мрачная теснина»), а в финальной части Н.Я. Динник прибегает к мягким тонам и краскам («мягкий, ласкающий вид», «лишено той дикости»). Метафора «река... несется... прыгая с камня на камень и со скалы на скалу» снимает резкий контраст, придает оживленность, яркий динамичный радостный настрой пейзажу.

Слово «красивый» с указанием степени восприятия: «очень красивый», «необыкновенно красивый», «замечательно красивый», «менее красивый» и др. — создает особую тональность, настраивает на гармоническое восприятие природы и способствует тому, чтобы возвышенные чувства автора передались читателю.

«Красивый», по данным «Словаря русского языка» (МАС), — ’приятный на вид, отличающийся правильностью очертаний, гармонией красок, тонов, линий и т.п.’. В слове отображается особенность восприятия — ’приятный’, а также правильность, гармоническое соотношение красок, тонов, линий и т.д.

Это же касается и описания фауны Кавказа. Строгое терминологическое описание птиц подкрепляется деликатными живописными зарисовками: «...смешение форм, свойственных самым разнообразным климатам, мы встречаем на Кавказе, конечно, не только среди млекопитающих, но исреди птиц, пресмыкающихся и других классов животных. В самом деле, вместе с великолепно окрашенной султанской курицей (Porphyrio poliocephalus Lath), розовым фламинго, щуркой (Merops), сивоворонкой (Coracius), имеющей такую чудную лазоревую окраску нижней стороны крыльев, какая может быть только у птиц тропических стран, зимородком, — такими близкими родственниками птиц тропического пояса — живут дети холодных, даже полярных стран, как например снегири, клесты (Loxia pityopsittacus Bechst), овсянки (Emberiza citrinella L.) и т.д.» [11, с. 980]. «Великолепно окрашенная султанская курица», «чудная лазоревая окраска» крыльев — эти штрихи помогают дать не только описание видов птиц, но и возможность «переживания предметности»: мы представляем себе эту красоту, включаемся в восприятие, начинаем проживать в системе того жизненного мира, который создает ученый. Обратим внимание на то, что прием контраста он использует не только в описаниях, близких к художественным, но и в процессе научного анализа, беря явление «в пределе его» на основе принципа дополнительности, соединяя как бы взаимоисключа­ющие основания для определения. Так, «птицы тропического пояса» и «дети холодных полярных стран» на Кавказе, имеющем такие разнообразные природные формы, оказываются вместе. Такой охват природных явлений возможен только в том случае, когда ученый хорошо знает весь природный мир, схватывает его в одновременности, как бы находясь сверху, системно, что позволяет видеть части, их отношения в системе целого, делать на основании этого системного видения явлений смелые наблюдения и обобщения.

Как убедительно он говорит о причинах необычайного разнообразия форм жизни на Кавказе! «Причин, вызывающих такое разнообразие и богатство, как животного, так и растительного мира Кавказа, очень много. К ним принадлежит, прежде всего, необыкновенный рельеф Кавказа, на котором мы встречаем с одной стороны низменности, лежащие даже ниже уровня океана (все Каспийское побережье), а с другой — горы, которые поднимаются до высоты, на несколько тысяч футов превышающей высоту нижней границы вечных снегов, (Эльбрус 18470 футов, Дыхь­тау 17054, Шхара, Коштантау и т.д.) Такой рельеф вместе с другими метеорологическими условиями является причиной необыкновенного разнообразия климата местностей Кавказа, которое в свою очередь не может не влиять на животный и растительный мир. Достаточно указать на Карс с его морозами, доходящими до 47° С. (самая низкая температура, наблюдавшаяся на Кавказе), а с другой стороны — Аралых, Дербент, Баку, Ленкорань, и даже Екатеринодар, где температура второй половины лета всего лишь на 2–3 градуса отличается от температуры многих мест, находящихся под экватором. Не меньшее разнообразие представляютразличные пункты Кавказа в отношении влажности. В Батуме, например, выпадает в год влаги до 2370 мм, а в некоторые годы даже более 3000 мм, в Баку же, находящемся подобно Батуму на берегу моря, средним числом только 245 мм, то есть в десять раз меньше.

Другая причинанеобыкновенного разнообразия животного мира Кавказа заключается в том, что Кавказ, как мы увидим ниже, в прежние геологические эпохи служил мостом, по которому неоднократно совершались переселения животных севера на юг, а животных юга на север, причем как те, так и другие, находя иногда на Кавказе подходящие для себя условия жизни, поселялись в нем навсегда» (там же).

Для серьезного ученого Кавказ — это необычайная лаборатория, которая дает возможность на сравнительно небольшом пространстве изучить практически все формы жизни на Земле. В силу этих особенностей Кавказ производит и яркое эстетическое впечатление, здесь собрано «все сразу», что сильно влияет на чувства, настроения, самочувствие, самосознание человека. Здесь он получает понятие о грандиозности живого мира, его разнообразии, находящемся в особой гармонии всех составляющих: природы, климата, атмосферы и т.д. Все это с живостью, интересом ко всему сущему отобразил в своих работах Н.Я. Динник.

При этом он не холодный наблюдатель, а человек, для которого природа — это грандиозный космический дом с его обитателями — человеком, зверем, птицами, деревьями, цветами. Описание характера зверей Н.Я. Динник часто сопровождает теплым чувством с элементами легкого юмора по отношению к повадкам животного. Так, например, рассуждения о развитии чувства вкуса у медведя Н.Я. Динник строит на основе рассказа о его «кулинарных» пристрастиях: «Что касается вкуса, развитие которого у животных находится обыкновенно в более или менее тесной связи с развитием обоняния, то медведь в этом отношении стоит, как и надо было ожидать, довольно высоко. Его склонность покушать малины, его путешествия на высокие деревья с целью полакомиться даже мелкими дикими черешнями, его несомненное умение выбирать деревья с наиболее вкусными сливами, грушами, яблоками и т.д., наконец его всегдашняя готовность претерпеть немалые мучения, лишь бы отведать пчелиного меда, все это говорит, конечно, в пользу хорошо развитого вкуса» [10, с. 874]. «Покушать», «полакомиться», «отведать» — слова, отображающие теплые чувства исследователя по отношению к герою рассказа.

Направление исследований «гуманистической географии», как мы уже отмечали, связано с пониманием человечества как «пребывающего в мире нераздельно с ним» («being­in­the­world»), то есть жизнь человечества находится в неразрывной связи с окружающим миром, определяется миром и нашим отношением к нему как в физическом, так и в эмоциональном смысле. При этом человек и среда не противопоставлены друг другу, их нахождение в мире взаимообусловлено. Здесь мы хотели бы поставить восклицательный знак, говоря о трудах Н.Я. Динника! Его произведения всегда многоплановы, каждый объект природного мира находится в неразрывной связи со всем сущим, будь то сам человек, зверь, птица, дерево, цветок. Иначе человек не был бы человеком, зверь — зверем, птица — птицей, дерево — деревом. Нарушение всеобщей связи всегда ведет к катастрофе.

Указывая на многие природные факторы, связанные с исчезновение диких видов животных (нарушение естественного природного баланса, климатические изменения, нарушение пищевых цепей и т.д.), Н.Я. Динник обращается к проблеме истребления зверей и птиц человеком: «Посмотрим теперь, какие же причины вызывают такое страшное уменьшение количества дичи, явление столь печальное, как для охотников, так и для любителей природы... <...> Необыкновенно важным обстоятельством, стоящим в тесной связи с рассматриваемой причиной истребления дичи, является то, что пастухи... всегда выступают как самые варварские, безжалостные и страшные истребители зверей. Живя, можно сказать, в самом центре района, обитаемого дичью, и имея пропасть свободного времени, многие из них таскаются по горам с ружьем в руках изо дня в день, как в запрещенное, так и в запрещенное время и не щадят при этом ни стельных ланей или серн и туров, ни самок, за которыми следуют недавно появившиеся на свет беспомощные еще козлята или телята. Мне самому много раз приходилось слышать, как где­нибудь в горах кричал по целым часам осиротевший туренок или маленькая серна, тщетно призывая свою мать, погибшую, без сомнения, от пули варвара пастуха­охотника» [9, с. 72, 75]. Не случайно утверждают, что Н.Я. Динник предвосхитил развитие биоэкологии, указал пути сохранения природы на Кавказе.

В центре исследований путешественника могли находится разные объекты (животные, птицы, растения, ледники), но описывались они в связи со всеми элементами природного мира. Это именно принцип «пребывания в мире нераздельно с ним» («being­in­the­world»), нахождения в неразрывной связи с окружающим миром. Вот например, описание аула Итум­кале в работе «По Чечне и Дагестану» (1906): «Аул Итум­кале, находящийся около крепости, состоит из маленьких невзрачных чеченских саклей. В нем есть, однако, несколько мелочных лавочек. Что касается самого ущелья, то оно около Евдокимовского не так узко и покрыто на большей части своего протяжения приземистой травкой, а кое­где и кустарником, который растет на местах, бывших прежде под лесом.

Около Башин­кале и Евдокимовского нам попадалось довольно много белых плисок (Motacilla alba L.), горных плисок (Motacilla boarula L.) и чеканов (Saxicola oenanthe L.); корольковые вьюрки (Serinus pusillus Pall.) попадаются здесь очень часто, своим голосом и веселым нравом очень оживляют эти мрачные и пустынные места и обращают на себя внимание красивым оперением, особенно самцы, имеющие, как известно, темя и лоб очень яркого огненно­красного цвета. Около Евдокимовского, преимущественно там, где есть кустарники и деревья, часто попадаются дрозды­дерябы (Turdus viscivorus L.), а вблизи скал носятся взад и вперед горные ласточки (Cotyle rupestris Scop.), своей мутно­серой, однообразной окраской очень напоминающие цвет скал. Ворон, серая ворона и красноносая альпийская ворона (Fregilus graculus L.) попадаются тоже довольно часто.

Вблизи Евдокимовского в Аргун впадает с правой стороны речка, которая течет по очень глубокому ущелью с крутыми склонами. Последние вблизи слияния этой речки с Аргуном покрыты мелким лесом, а кое­где более или менее скалисты; что же касается верховьев речки, то там виден крупный сплошной лес. Довольно порядочные и также более или менее сплошные леса растут и в других ущельях и балках. Вообще, около Евдокимовского по Аргуну и его притокам находится много лесов, которые составляют так называемую Евдокимовскую лесную дачу» [12, с. 955].

В центре описания — птицы, которых Н.Я. Динник изучает, как всегда, обстоятельно, системно, описывает на основе принятой научной классификации, с применением русскоязычных и латинских терминов. При этом обращают на себя внимание мастерски данные портреты некоторых особей, например «корольковых вьюрков (Serinus pusillus Pall.)», говорится об их голосе, «веселом нраве», «красивом оперенье», цвете оперения самца. Или «горные ласточки», которые «мутно­серой, однообразной окраской» напоминают «цвет скал». Описание птиц ущелья занимает абзац, имеет относительно законченный характер, но ему предшествует указание на заселенность местности людьми, нахождение военной крепости, аула, короткое описание жилья, деталей быта («мелочные лавочки»), особенностей растительного мира этого ущелья («приземистая травка», «кустарник», «который растет на местах, бывших прежде под лесом»). А в последующем абзаце разворачивается масштабное географическое рассмотрение местности: горы, реки, ущелья, балки, леса Евдокимовской дачи.

Мы наблюдаем гармоничную взаимосвязь всего со всем, при этом каждый объект занимает свое собственное место в природной системе. Ущелье является обиталищем и для людей, и для растений, и для животных, которые бытийствуют в соседстве, взаимосвязи, координации друг с другом. Этот подход в описании можно отнести к энциклопедическому. Несмотря на сжатость, краткость изложения, оно всегда является достаточно полным, способствует рассмотрению всех аспектов описываемого объекта.

Не случайно Н.Я. Динник часто философски осмысляет мир как «книгу природы», где все ее компоненты пребывают во взаимосвязи, в гармоническом соответствии друг с другом. В очерке «Горы и ущелья Кубанской области» (1884) Н.Я. Динник отмечает, что припервом взгляде горный лес может представлять «хаотический беспорядок», «но присмотритесь к нему, и как много вам удастся прочитать на страницах его раскрытой книги: вы увидите громадные деревья, обхвата в три или четыре толщины, которые стоят уже целые столетия, мешая другим расти около себя. Чтобы пользоваться светом солнца, они гордо подняли свои верхушки на несколько десятков сажен от земли и значительно выше своих соседей. Рядом с ними стоят такие же великаны, но отжившие свой век. Верхние ветви их, более подверженные влиянию ветра и влаги, уже обломались, а кора кусками в целые квадратные аршины свешивается с их стволов. Росли они сотни лет, мешали расти другим, еще, может быть, простоят многие годы, но, наконец, придет время им превратиться в почву и своим бренным телом питать новое поколение. Тут же растут и молодые деревья; некоторым из них суждено впоследствии превратиться в великанов, другие же, желая пробиться на свободу, много лет будут чахнуть под тенью своих собратов, но умрут преждевременной смертью, не достигнув и десятой части того роста, какой могли бы иметь. He менее замечательный вид представляет почва. В страшном беспорядке лежат на ней деревья, поваленные бурей или упавшие от старости. Некоторые из них, падая, захватили кого­либо из соседей и лежат рядом, сплетаясь друг с другом ветвями; другие, падая, зацепились и повисли, а третьи, ударившись о землю, разбились на части. Некоторые из них своим телом уже кормят группы мхов, папоротников и молодое поколение елей или пихт. Хоронить мертвецов здесь некому, поэтому во многих местах они представляют такие крепости и баррикады, через которые едва можно перебраться. Необыкновенное безмолвие и тишина царствуют всегда в таких лесах. Только изредка раздастся в них крик маленькой птички, послышится стук дятла или издалека донесется шум воды. Даже жужжание насекомых здесь никогда не бывает слышно, и ветер колеблет только верхушки деревьев, не распространяясь далеко вниз в вечный полумрак этого леса» [7, с. 861–862].

Это изумительное философское описание леса в его жизненном потоке. Лес представлен во внутреннем «драматизме», в соотношении жизненных сил, которые дают возможность деревьям стать великанами — «громадными деревьями, обхвата в три или четыре толщины, которые стоят уже целые столетия», высотой «несколько десятков сажен от земли», и смерти как неизбежного спутника жизни: «Верхние ветви их, более подверженные влиянию ветра и влаги, уже обломались, а кора кусками в целые квадратные аршины свешивается с их стволов»; «хоронить мертвецов здесь некому», они «бренным телом» будут «питать новое поколение». Это не только зарисовка дремучего леса, каких очень много в верховьях Кавказа, это гимн лесу, природе, жизни, которая, в понимании Н.Я. Динника, связана с невероятными усилиями, проявлением внутренней титанической энергии природы.

Свои наблюдения в этот раз, как и всегда, Н.Я. Динник вводит в научный контекст, показывая, что это лес, «как создала его природа», лес, до которого не дотрагивалась рука человека: «Рост деревьев, их появление на свет, более или менее продолжительное существование и, наконец, смерть, — все это управляется единственным неумолимым фактором — борьбою за существование, влияние которой не сказывается нигде в такой поразительной форме, как здесь» (там же, с. 861). Научный контекст обогащается философским и, конечно же, поэтическим, так как в описании леса Н.Я. Динник проявляет блистательное мастерство художника: «молодые деревья... некоторым из них суждено превратиться в великанов», «будут чахнуть под тенью своих собратов», «умрут преждевременной смертью», «необыкновенное безмолвие и тишина царствуют всегда в таких лесах».

Философский контекст связан с пониманием Н.Я. Динником мира как «книги природы». Это, как отмечает С.С. Аверинцев, «восходящее к древности представление о мире природы как некоем «тексте», подлежащем «чтению» и толкованию. <...> Средневековое христианство видело в природе создание того же самого Бога, который раскрыл себя людям в Библии; отсюда вытекает известный параллелизм природы и Библии как двух «книг» одного и того же автора (природа — мир как книга, Библия — книга как мир). Эта идея, одним из первых развитая Максимом Исповедником, остается популярной вплоть до эпохи барокко; она наивно выражена в стихах английского поэта XVII века Ф. Куарлеа: «Этот мир — книга ин фолио, в которой заглавными литерами набраны великие дела Божьи; каждое творение — страница, и каждое действие — красивая буква, безупречно отпечатанная». Однако если ортодоксальная традиция сопоставляла «книгу природы» и Библию, то неортодоксальные мыслители, начиная с эпохи Возрождения, противопоставляли их (например, предпочтение «живого манускрипта» природы «писанному манускрипту» Библии у Кампанеллы). «Книгу природы» можно было сопоставлять не только с Библией, но и с человеческой цивилизацией и книгой как ее символом. Просвещение (за исключением Руссо) вкладывает в образ «книги природы» свою веру в культуру, до конца согласную с природой, и в природу, до конца согласную с разумом. Движение «Бури и натиска», в частности ранний Гёте, а затем романтизм противопоставляет органическую мудрость «книги природы» механистическому рационализму и книжной учености. Это умонастроение выражено в стихах Ф.И. Тютчева:



«Где вы, о древние народы!

Ваш мир был храмом всех богов,

Вы книгу Матери­природы

Читали ясно без очков!» [2, с. 262].

Н.Я. Динник, по­видимому, разделял это мнение, его пытливый ум был направлен на прочтение, изучение «книги природы», почтение к ней, преклонение перед ней. Это говорит об очень зрелом подходе ученого, который видел сложный мир природы Кавказа в его целостности, единстве, поэтому мог так свободно, системно и глубоко его анализировать и описывать. В его повествованиях очень много интересных этнографических зарисовок, бытовых сценок, на которые он никогда не отвлекался подробно, но тем не менее давал, что способствовало многосторонности, энциклопедичности описания.

Ценными являются немногочисленные этнографические наблюдения Н.Я. Динника, которые позволяют судить о народах, населявших Кавказ, их образе жизни. Так, в очерке «По Чечне и Дагестану» (1906) дается описание жилища, быта горцев аула Тюиллой: «Тюиллой состоит всего лишь из нескольких жилищ, сложенных из шиферных плит и ими же покрытых. Материала этого имеется здесь под руками сколько угодно, и платить за него не приходится; поэтому некоторые из жителей Тюиллоя, несмотря на свою бедность, выстроили довольно порядочные по размерам сакли и содержат их очень чисто. Почти все они стоят на крутых косогорах, причем нередко своим задним фасадом упираются прямо в гору. Внутри они обмазаны глиной, что, безусловно, необходимо в здешнем холодном климате. Большая часть жителей Тюиллоя, в особенности женщины и дети, никогда не видели русских, и мы были, кажется, первыми, посетившими их аул» [12, с. 957].

С мягким юмором Н.Я. Динник пишет об эпизоде с предложением к местным жителям сфотографироваться, отмечает приветливость, любезность обитателей аула Тюиллой: «Жители Тюиллоя приняли нас очень любезно. Они отвели нам довольно чистую, просторную кунацкую, тотчас же согрели воды для чая, принесли молока, яиц и сыра, — словом, охотно сделали для нас все, что могли. При нашем отъезде они долго не соглашались взять с нас деньги за все, доставленное ими» (там же, с. 958). Важно то, что в своих работах Н.Я. Динник разбивает некоторые сложившиеся стереотипы, страхи перед народами Кавказа. Так, и сейчас много предубеждений, связанных с ингушами, чеченцами. Эти предубеждения в особенности подкрепляются кавказскими войнами, возобновляющимися время от времени. Н.Я. Динник отмечает их, но в то же самое время создает позитивный яркий коллективный портрет чеченцев: «Чеченцы­горцы — народ бедный, но... трудолюбивый, смирный и честный. Они очень вежливы, любезны, предупредительны и гостеприимны. Я несколько раз останавливался и ночевал в Дачуборзое, Улускерте, Соное и других аулах и всегда пользовался полным вниманием своих хозяев. Неоднократно ездил ночью, как зимою, так и летом, по горам Чечни и никогда не случалось со мною ничего неприятного. Наоборот, вежливое и предупредительное отношение к себе я имел случай наблюдать на каждом шагу. Едва, например, успевал я достать папиросу, как кто­нибудь из чеченцев зажигал спичку и подносил ее мне. Плату за ночлег и самовар или что­нибудь съестное чеченцы почти всегда долго отказывались принять, говоря, что по их законам брать с гостя деньги не полагается и стыдно. В одном ауле хозяин сакли, в которой мы останавливались, наотрез отказался взять с нас деньги, и я был очень рад, что мог презентовать ему около фунта пороха. Другой подобный случай произошел в Улускерте, где я взял на день у одного из жителей верховую лошадь. От платы за нее он упорно отказывался, и, когда я, можно сказать, насильно сунул ему в карман рубль, он вынул его и обратно положил мне в карман. ...?чеченцы... держат себя в большинстве случаев настоящими джентльменами» (там же, с. 958).

Интересны и кулинарные впечатления, наблюдения, даже краткие рецепты блюд кавказских народов: «Вечером нас угостили ужином — супом и курицей, приготовленной с перцем, и притом превкусно» (там же, с. 968); «в это время мальчишки­чеченцы успели наловить нам несколько десятков форелей, из которых в тот же вечер была сварена очень вкусная уха» (там же, с. 970).

Трогательно выглядит эпизод встречи в горах Кавказа двух ученых: Н.Я. Динника и геолога Г.П. Михайловского, — свидетельствующий о содружестве членов научного сообщества, которые могут быть лично не знакомы, но хорошо знать друг друга по публикациям, исследованиям: «На Эрсеноевской станции я совершенно случайно встретил геолога Г.П. Михайловского, командированного в эту же часть Кавказа с ученой целью. Мы друг о друге слышали, знали друг друга по различным трудам и потому встретились, как добрые знакомые. Сейчас же нами было решено не только ехать до Ведено и поселиться там вместе, но вместе же предпринять несколько поездок в горы. Для меня эта встреча была очень приятна, и я с удовольствием вспоминаю недели две, проведенные с Г.П., очень приятным и веселым собеседником» (там же, с. 962).

Все это создает яркую полную картину происходящего, показывает открытость Н.Я. Динника как ученого, познающего субъекта, умеющего не только активно воспринимать происходящее в природе, но и блестяще донести до читателя свои впечатления.

Прекрасное владение русским языком позволяло Н.Я. Диннику делать яркие зарисовки, строить хорошо структурированное научное описание, мыслить глубоко, широко — научно, художественно, философски. Интересно то, что попутно Н.Я. Динник, по­видимому, осваивал языки тех народов, с которыми он вступал в общение. В его текстах много экзотизмов — слов из языков народов Кавказа, которые он вводил в свои исследования не для красного словца, не отягощая их, а по делу, например, при описании видов животных. В работе «По Чечне и Дагестану» (1906) он вводит чеченские названия, создавая колорит, присущий данному месту: «медведи (по­чеченски „ча“) живут во всех лесах», «то же можно сказать и о диких свиньях (по­чеченски „хека“)», «дикие козы („лу“ по­чеченски) водятся также во всех лесах», «олени („сей“) уже истреблены в горах, окружающих Ведено», «волк („бордз“) всюду в лесах, а летом за стадами овец отправляется на горные пастбища», «шакалов около Ведено нет вовсе („цоогол“), довольно много в горах и на более низких местах», «барсуки („даам“) и дикие кошки („аакацицик“) встречаются также довольно часто», «куницы („салор“) водятся в лесах около Ведено и в других местах», «за зайцами („паагель“) охотятся как русские, так и чеченцы» (там же, с. 966–967). Это не только интересно тем, кто живет на Кавказе, но и поз­волит ориентироваться в случае путешествий.

Если говорить о языке произведений Н.Я. Динника, то следует отметить, что они написаны богатым русским языком, который отображает элитарную языковую личность, способную не просто успешно общаться, но и создавать оригинальные произведения, а также вступать в коммуникацию с учеными, их работами, различными по степени сложности. Работы Н.Я. Динника являются небольшими по объему, но наполненными богатым содержанием и информацией. Они строго и четко организованы, всегда имеют внятную направленность — научную, познавательную, художественную.

Говоря о степени художественности, следует отметить, что первичная направленность произведений Н.Я. Динника — научно­познавательная; художественное измерение позволяет дать дополнительные возможности читателю не просто получить информацию о Кавказе, но ярко представить его флору, фауну, как бы побывать в тех местах, которые в конце XIX — начале XX века были труднодоступными и считались опасными для посещения.

Жанр основных произведений Н.Я. Динника можно определить как путешествие. Не случайно его работы так и называются: «Путешествие по Пшавии и Тушетии» (1893), «Из путешествий по Западному Кавказу» (1893), «Путешествие по Закатальскому округу» (1912), «Поездка в Ленкорань и на Талыш» (1899), «По Чечне и Дагестану» (1906), «На горах Западного Кавказа» (1906), "«В горах Западного Кавказа» (1913) и др. Термины «путешествие», «поездка», «странствие» встречаются не только в названиях, но и в самих текстах. Например: «6 июля 1881 года я вместе со своим спутником, студентом Д., прибыл в Нальчик, чтобы здесь запастись от местного начальства предписанием, могущим гарантировать нас от разных неприятных случайностей во время путешествия по горам» [8, с. 825]; «Подъем от Бизинги и спуск к Чегему очень круты, поэтому путешествие на некованых лошадях во время дождя, сделавшего дорогу грязной и скользкой, было отвратительно; а так как дорога все время тянулась над кручами, то очевидно была и далеко не безопасна» (там же, с. 831); «Мне приходилось бывать в Баталпашинске еще в то время, когда там жил Н.Г. Петрусевич, и я хорошо помню то участие, которое оказывал он мне, как путешественнику. В первый раз я явился к нему совсем неопытным и неподготовленным к странствованиям по горам, и он тогда предложил мне доехать вместе с ним до Хумары, снабдил меня на все время пребывания в горах своею буркою, подробными картами, биноклем и, кроме того, дал много дельных советов, касающихся путешествия» [7, с. 845].

Этот жанр у Н.Я. Динника восходит к традиционной форме научной литературы, связанной с изложением географических и этнографических сведений. Путешествие как форма изложения оказало влияние на развитие художественной литературы, выступило в качестве одного из наиболее распространенных способов организации композиции в повествовательных и описательных жанрах [см., напр.: 15]. Этот термин так и определяется в «Словаре русского языка» (МАС): путешествие — ’поездка или передвижение пешком куда­либо далеко за пределы постоянного местожительства с научной, общеобразовательной, спортивной и другими целями’. Странствие — ’поездка или передвижение пешком куда­либо далеко за пределы постоянного местожительства; путешествие’ (МАС). В отличие от странствия, путешествие связано с определенной целью передвижения. Эта цель, как правило, и определяет сюжет. Путешествия Н.Я. Динника имеют внутренний сюжет, определенное целеполагание. Так, например, поездка по Чечне и Дагестану предпринимается с целью наблюдения и описания безоарового козла в процессе организации охоты за ним. Интересно, что Н.Я. Динник так и не встретился с интересовавшим его безоаровым козлом. В этом и заключается парадокс организации сюжета: «Исса сообщил, что в соседних с Будты местах водятся дикие козы (косули), в доказательство чего показал ветвистые рожки убитого им козла, изредка попадаются серны и вовсе нет интересовавшего меня безоарового козла. <...> ...поэтому попытку поохотиться за безоаровыми козлами пришлось отложить до более удобного времени...» [12, с. 976]. Это обусловливает некую интригу, делает повествование увлекательным и динамичным.

Чаще всего в задачи путешественника входит общегеографическое описание той или иной местности, особенно если она не была никем исследована. Здесь начинается и неизведанное, таинственное; значимыми оказываются трудности, невзгоды, преодоление которых ведет к открытию нового и неизвестного. В инициальной части исследования «Верховья Малой Лабы и Мзымты» (1902) Н.Я. Динник определяет особенности организации и цели путешествия: «За последние лет 30 ихне посетил ни один из путешественников. <...> ...мне удалось осмотреть и таинственные истоки Малой Лабы. Настоящее путешествие мое с обычными трудностями и невзгодами началось со станицы Псебайской, откуда мною было предпринято несколько поездок в разные стороны; но, прежде чем описывать их, скажу несколько слов о Псебае и о природе окружающих его мест» [6, с. 902].

Если в целом характеризовать это произведение, то можно сказать, что основная задача его — описание неизвестного в географическом, биологическом отношениях пространства: это климат, погода, горы, ледники, реки, ущелья, урочища, долины, поляны, леса, луга, флора и фауна. Н.Я. Динник ведет интересный рассказ о том, какие путешествия, экскурсии были предприняты им с целью исследования этого географического пространства, показывает обстоятельства, в которых они происходили, описывает некоторые «приключения», в которые приходилось попасть путешественникам, и часто это миниатюрные рассказы, имеющие самостоятельную художественную ценность. Вот, например, динамичный рассказ о том, как путешественники попали в бурю в горах, где наблюдается невероятно быстрая смена климатических событий. В такое время пребывание в горах сложно и опасно, но для серьезных путешественников испытания привычны, тем более что в горах на смену непогоде часто приходит яркое ласковое солнце, и все это переживается с большим волнением, радостью.

Приведем этот увлекательный рассказ. "Часа в три дня, когда мы находились у северо­западного конца хребта Магишо, погода начала заметно портиться. Еще позднее раза два нас окутывал на самом гребне хребта такой густой туман, что мы с трудом могли ориентироваться и узнавать направление, по которому нам нужно было идти к своим лошадям. В одном месте мы едва не заблудились и должны были просидеть довольно долго, пока туман не разошелся. Наконец, когда мы добрались до лошадей и хотели седлать их, чтобы поскорее ехать вниз, над гребнем хребта нависла темно­­серая туча и внезапно разразилась буря. Сначала поднялся сильный порывистый ветер, потом посыпался град; град перешел в крупу, а вместе с нею полил проливной дождь. В то же время длинные, с ослепительным блеском молнии, сопровождавшиеся оглушительными ударами грома, которые потрясали, как казалось нам, всю гору, прорезывали одна за другой воздух и ударяли в гребень хребта в самом небольшом расстоянии от нас. Удары грома слышали мы неоднократно вслед за блеском молний, — следовательно, расстояние до них было действительно очень малое. Лошади наши в испуге разбежались в разные стороны, да и наше пребывание на самом гребне горы всего лишь в нескольких саженях от грозовой тучи было рискованно. Чтобы напрасно не подвергать себя опасности, мы набросили непромокаемые плащи, бегом спустились шагов на 300 от гребня горы и уселись на траве, решив здесь переждать бурю. Когда мы сидели таким образом, еще несколько ярких молний ударили в гребень горы, но крупа уже прекратилась, хотя дождь продолжал лить по­прежнему. Прошло еще несколько минут, и он начал заметно уменьшаться, а вскоре и вовсе прекратился. В это же время стал затихать ветер и грозные тучи понеслись дальше на юг по ущелью Лабенка. Спустя еще минут 15–20 над нами было уже чистое темно­синее небо, на котором блестело яркое солнце; над ущельем же Лабенка клубились густые тучи, блистали молнии, раздавались раскаты грома и лил сильнейший дождь. Когда я взглянул на гребень, по которому мы пробирались часа три тому назад, и на хребет Магишо, то они оказались совсем белыми: на них выпал снег в то время, когда нас мочил дождь.

Спускаться с горы нам пришлось при блеске заходящего солнца и ясном небе; но в это время стоило коснуться какой­­нибудь ветки или деревца, чтобы с него потекли на нас целые потоки воды. С высокой травы и бурьяна, который достигал здесь роста человека, лилось на нас воды еще больше, чем с деревьев и кустов; поэтому добрались мы до лагеря совсем мокрыми.

Часов в 7 пополудни мы были уже на умпырской поляне. В течение всего вечера стояла отличная погода и, когда мы ложились спать, на небе блестели яркие звезды. Таким образом, в этот день погода нам в общем благоприятствовала и барометр, следовательно, не обманул нас; бурю же, продолжавшуюся всего лишь полчаса, можно и не принимать в расчет" (там же, с. 909–910).

Как видим, Н.Я. Динник не испытывает сложности в описании многообразных изменчивых событий в горах, которые сами по себе невероятно разнообразны, впечатляющи. Обратим внимание на то, что он не пользуется большим количеством языковых тропов, фигур, других средств выразительности. Объем его словаря огромен, что позволяет ему применять разнообразную точную лексику в наименовании тех или иных предметов. Он строго обозначает место и обычные для такого рода событий действия: «хребет Магишо», «гребень хребта», «густой туман», «направление», «заблудились», «добрались до лошадей», «разразилась буря». В процессе описания он только точен, но именно эта точность способствует выразительности в создании картины: «сильный порывистый ветер», «посыпался град», «град перешел в крупу», «проливной дождь».

Яркие языковые средства изобразительности и выразительности он использует тогда, когда накал событий достигает предела: «длинные, с ослепительным блеском молнии», «оглушительные удары грома, которые потрясали, как казалось нам, всю гору, прорезывали одна за другой воздух и ударяли в гребень хребта в самом небольшом расстоянии от нас». Метафоры, применяемые Н.Я. Динником, являются скорее языковыми, общеупотребительными: «ослепительный блеск», «оглушительные удары», «ударяли в гребень хребта». Но их сгущение, предельно точная, напряженная организация повествования приводит к особой изобразительности, к тому, что мы начинает переживать предметность: слышать удары грома, видеть блеск молнии, — тем более что каждый человек имеет опыт общения со стихией.

В процессе повествования Н.Я. Динник как автор и наблюдатель открыт перед читателем, с жизнелюбием и радостью он рассказывает обо всем увиденном, пережитом, часто делая яркие зарисовки мест, которые он посещает. Эти зарисовки он называет «видами», «картинами» и замечательно рисует словом как художник. Вот описание горы, «которая известна у псебайцев под именем «Скирды»: «Вид на нее замечательно красив. Она имеет длинную ровную плоскую вершину, напоминающую скирду сена, и покрыта зеленой травой. „Скирда“ окаймлена гигантским барьером совершенно отвесных темно­­серых скал. Ниже их тянется очень крутой зеленый откос, по которому едва ли в состоянии пройти человек, а за ним еще целая серия чередующихся друг с другом уступов скал и карнизов, покрытых изумрудно­­зеленой травой. Уруштен раза в два или три меньше Лабенка и несет более темную воду; в Лабенке же она очень чиста, прозрачна и имеет прекрасный сине­­зеленый цвет» (там же, с. 904). В этом описании Н.Я. Динник идет от имени, которое распространено среди местных жителей. Описание строгое, системное, но дано оно неравнодушным к природе человеком, поэтому в процессе описания появляются оценочные, яркие образные вкрапления, связанные с цветовыми художественными деталями: «изумрудно­зеленая трава», «прекрасный сине­­зеленый цвет».

Каждая работа Н.Я. Динника — это изумительное, захватывающее и в то же время серьезное познавательное чтение. Одна из причин — то, что это чтение интересное. Сам путешественник захвачен интересом к познанию, к осмыслению, к передаче впечатлений об изучаемом. И особенность его произведений такова, что этот интерес он сумел передать читателям. Слова «интерес», «интересный» часто встречаются в текстах Н.Я. Динника. Он говорит о научном интересе, интересе к местным жителям, горцам, конкретной местности, ее климату, историческим памятникам, историческим событиям, связанным с той или иной местностью. В системе научного описания, помимо слов «красивый», «прекрасный», «замечательный», «чудный», определяющих Н.Я. Динника как «топофила», текстообразующими являются и слова «интерес», «интересный»:

«...пути, по которым распространялись шире и шире разные виды животных, представляет еще огромный научный интерес и в других отношениях» [11, с. 979];

«Интересны были его два спутника, исполнявшие роль конвоя и прислуги» [8, с. 833];

«...я узнал интересные данные о климатических особенностях этой местности, где они живут уже более десяти лет» [5, с. 888];

"Вторая ветвь (ущелья. — К.Ш., Д.П.) ничего особенного не представляет, первая же, называющаяся Шихильды,интересна во многих отношениях«[8, с. 838];

«Наиболее интересным предметом в окрестностях перевала надо считать ледник Псеашхо, находящийся в верховьях восточного истока Уруштена» [6, с. 928];

«Другая интересная находка этого дня заключалась в попадавшихся нам почти на каждом шагу следах, которые оставлены в этой долине древними ледниками» (там же, с. 915);

«...я пошел побродить по соседним местам в надежде найти что­нибудь интересное» [5, с. 887];

«На другой день по приезде в станицу я отправился к скалам, чтобы поохотиться и поискать чего­нибудь интересного» [7, с. 845].

Как видим, «интерес» часто является посылом к исследованию, путешествию. Интересное, вообще, — это довольно сложная философская категория. По мнению Я.Э. Голосовкера, «интересное» захватывает интеллектуальное воображение и... существует и интеллектуальная чувственность как интеллектуальная возбудимость от чисто интеллектуальных явлений: например, от новой научной гипотезы о происхождении космоса, которая интересна: она захватывает интеллектуальное воображение" [4, с. 74]. «Интересное», по Голосовкеру, — это любопытное, необычное, необычайное, небывалое, нечто новое, оригинальное, удивительное, сверхъестественное, чудесное, чудовищное, часто ужасающее, потрясающее. «Интересное» — это и таинственное, загадочное, неведомое как нечто нас особенно волнующее, как наше тяготение к тайне (там же, с. 76).

Теоретически «интересное» «как интересное предмета» — «это, во­первых, — „интересное“ по материалу, по идее, по теме, по проблеме, по смыслу. Во­вторых, — „интересное“ по жанру, по ситуации, по постановке вопроса (например, по смелости постановки вопроса, по смелости темы) и т.п. Все это — „интересное“ в аспекте качества и положения» (там же, с. 77).

Произведениям Н.Я. Динника присущи все составляющие «интересного»: ментально­ или интеллектуально­интересное, соматически­интересное, этически­интересное (интересы чести, достоинства, принципа, убеждения и т.д.). Его произведения до сих пор волнуют нас радостью открытий, их осмыслением, переживанием ярких впечатлений, сильных чувств, и, конечно же, нас не может не восхищать личность самого ученого, который раскрывается перед нами искренне, во всей полноте мыслей и чувств с присущей ему цельностью, достоинством, убежденностью. Н.Я. Динник — исследователь, движимый долгом, благородно, честно и достойно выполнивший свою миссию учителя, ученого, человека на Земле.