Вы здесь

    • You are here:
    • Главная > Образ азиатского «Другого» в русской путевой литературе второй половины XIX – начала ХХ века



Образ азиатского «Другого» в русской путевой литературе второй половины XIX – начала ХХ века

Путешествие является одной из самых распространенных практик познания неизвестных территорий, стран, народов и именно благодаря путешествию конструируется образ «Другого» неизвестного или малоизвестного региона. В обыденном представлении путешествие — это «поездка куда-нибудь далеко за пределы родной местности, постоянного местопребывания» [1]. Д.Н. Замятин отмечает: «Путешествие — это динамика пути, путевой стиль и путевые состояния. Во время путешествия происходит расширение сознания, обострение всех чувств, человек расширяет пространство» [2].

Путешествие это всегда встреча с новым, «иным», зачастую с «чужим», это межкультурное взаимодействие. Именно благодаря путешествию происходит идентификация «своих» и «чужих», формируется идентичность, принадлежность к тому или иному народу, стране, религии или даже к цивилизации (например, к европейской).

В своих исследованиях Д.Н. Замятин, отмечает тот факт, что путешествие формирует географический образ региона. «Путешествие порождает свой собственный образ... Путешествие, как правило, может способствовать созданию целенаправленных географических образов, в структуре которых доля чисто прикладных элементов и связей (физико- и экономико-географическая информация, статистические сведения и т.д.) может быть в значительной степени уменьшена. В то же время роль и значение культурных, эмоциональных, психологических элементов и связей может быть резко увеличены, что часто ведет к большей „выпуклости“, рельефности, более сложной морфологии самого образа местности, страны, региона, через которые пролегал путь. Подобная структура географического образа означает, что большинство путевых записок, описаний, дневников может быть оценено не сточки зрения достоверности сообщаемых там сведений и фактов (часто довольно низкой), но с точки зрения мощи и яркости самого продуцируемого по ходу путешествия географического образа» [3].

Именно благодаря путешествию формируется или наоборот разрушается определенный образ народа, страны или цивилизации. Итогом путешествий становилась разнообразная литература: путевые очерки, заметки, воспоминания, мемуары и отчеты о путешествиях. Вся эта разнообразная литература расширяла представления жителей «внутренней России» о чужой и малоизвестной территории, населенной «другими/чужими» народами, формировала узнаваемые образы территорий и населения регионов, вписывала «новые земли» в ментальные карты образованных россиян.

Во второй половине XIX— начале ХХ века, в связи с присоединением Средней Азии в состав Российской империи, в российском обществе формируется Образ азиатского «Другого», этому способствовала, в том числе, и путевая литература. Научное изучение и литературное описание Среднеазиатских территорий, было необходимым процессом, с точки зрения европоцентрического просветительства, для «встраивание» ее в коммуникативное пространство Российской империи. Принадлежность русских путешественников и исследователей к европейской цивилизации, формировало и соответствующую мировоззренческую картину восприятия мира. В свою очередь картина восприятия мира, формировала и отношение к чужой культуре.

Конструирование Образа азиатского «Другого» и стереотипного мышления было связано с «инаковостью» региона, противопоставление своей и чужой культуры, и попыткой понять этот «чуждый» край. Образ «Другого», зачастую отсталого, инертного, варварского Востока, был необходим российским интеллектуалам, прежде всего для встраивания в европейское ментальное картографирования, Образ просвещенного цивилизатора россиянина, способного быть наравне с англичанами, французами, немцами.

«Вчера, поздно ночью, мы переправились через р. Урал и остановились на ночлег в одной из гостиниц Орска. Значит, придерживаясь мнения учебников географии, мы в данную минуту находимся в Азии. Европа и все европейское осталось за нами... Настоящее путешествие начинается именно с этой минуты. Рассчитывая с завтрашнего же дня видеть много интересного...» [4]. Так описывал начало своих путешествий Николай Николаевич Каразин в 1885 году, отправляясь в Аму-Дарьинскую научную экспедицию. В данной фразе содержатся представления, разделяемые его современниками, относительно представлений о картографическом разделении, двух частей света Европы и Азии, это не просто линия на карте, это граница, разделяющая два мира: «цивилизованную» Европу и «варварскую», «дикую» Азию. Мы согласимся с утверждением Сухих О.Е. о том, что образ границы является «очень важной составной образа региона, придающей ему особый смысл» [5]. Действительно, мы можем отметить, что для путешественников, отправляющихся за пределы территории своего проживания, большое значение играл образ границы, который символизировал конец «Своей» культуры и начало «Другой». В этом отношении «Ю.М. Лотман, который в одной из своих работ попытался осмыслить ситуацию межкультурного взаимодействия именно как проблему границы. Граница согласно определению Лотмана — это черта, за которой кончается „периодическая форма“, то есть мир „свой“, „культурный“, „безопасный“, „гармонически организованный“, и начинается мир „их“, „чужой“, „враждебный“, „опасный“, „хаотический“. Именно на этой черте осуществляется перевод текстов чужой культуры на язык своей, а „внешнее“ как бы трансформируются, во „внутреннее“, делаясь понятнее, но, в то же время, оставаясь осознанным как инородное» [6]. Сама граница, линия разделяющая народы, страны, становится отправной точкой при формировании коллективной идентичности, и в путевой литературе играла роль. Обращаясь к путевым заметкам Каразина, мы видим «пересекли р. Урал...согласно учебникам географии, мы находимся в Азии», то есть изменения произошли только на уровне воображения, и изменению этому способствовала граница, граница, где закончилось «Своё» и начинается «Другое», что принесет «много интересного». Эмоции, в этом отношении, охватывают и Гейнса А.К. во время пересечении границы Европы и Азии через р. Урал: «Вчера, когда уже совсем стемнело, мы выехали из Оренбурга и по мосту переехали через Урал... Вот мы опять в Азии» [7]. Александр Константинович задается вопросом: «И будто в самом деле река, шагов в двести, триста шириной, служит разделом европейской цивилизации от азиатского варварства? И будто нет последовательности и постепенности, начиная с Москвы, а может и Петербурга? Там, на левом берегу, отчизна Тамерлана и нагайки; здесь, на правом, — уважение права и признание силы и ума?!...» [8]. Сам Гейнс отмечает, что «территориальный характер Азии намекает про себя уже давно. От самой Самары тянется степь, пустынная, однообразная, с редкими поселениями и со всеми удобствами для кочевника... За левым берегом Урала те же однообразные увалы, покрытые травою. Перед нами во все стороны сколько можно было рассмотреть протягивался уже знакомый степной ландшафт» [9]. Это замечание как нельзя лучше показывает, что граница между Европой и Азией условна, географически она ничем не обусловлена. Данная граница нужна, прежде всего, для самоидентификации себя, через создания азиатского «Другого».

Авторами путевых очерков формировались стереотипы о Средней Азии, которые складывались в некий многогранный, противоречивый Образ азиатского «Другого», состоящий из этнографических, культурных и политических мифов.

Одним из культурных стереотипов культивируемом в российском обществе изучаемого периода, было представление о «дикости», «варварстве» населения проживающего в Среднеазиатском регионе. Одной из составляющей данного стереотипа была необразованность и безграмотность населения. Долгорукий в своих путевых очерках заметил: «Действительно народ необразован в Кокане, к несчастью и не один народ. Высших классов нет, то — есть они есть, но по своим вкусам, образу жизни, идеям, образованию, они ничем не отличаются от низших» [10]. Дикость, по мнению путешественника, проявляется в отсутствии четких различий в общественной иерархии, между высшими и низшими слоями. Что же до образованности, то Долгорукий отмечал, что «главное знать на память несколько мест из корана, и чем больше, тем лучше» и приводит пример, что один из землевладельцев считался одним из ученейших людей в Кокане, хотя вся его ученость состояла из знания Корана наизусть, а главный доктор хана, не получал ни какого образования, а только знал одну книгу по медицине наизусть [11].

Стереотип о «дикости» и «варварстве» азиатского «Другого» культивировался в российском обществе с одной целью противопоставить «Себя»-«просветителей» — «Им»-«варварам», тем самым оправдать, в глазах общественности, завоевательную политику в регионе, и сформировать новый стереотип, уже о российском обществе, о его «цивилизующей миссии» в крае, которая трактовалась как «историческая». Очаги цивилизации в регионе ассоциировались с русскими крепостями и поселениями, Гинс Г., в своей работе, заметил «кстати сказать, чем дальше отъезжаешь от Верного, тем население становится более диким» [12]. При анализе путевой литературы, было установлено, что слово «дикий» является, словом-маркером, при обозначении Среднеазиатского населения и региона в целом.

Во второй половине XIX— начале ХХ века был распространен культурный стереотип о «коварности» и «кровожадности» местного населения. В путевых очерках Марков отмечает «наивно представлять себе отвечных степных разбойников, этих двуногих волков своего рода, какими-нибудь великодушными рыцарями... они жестоки и беспощадны, как звери, и обман считают таким же необходимым оружием самообороны и нападения, как свои шашки и винтовки. Клятвы и договоры для них пустые слова, если только из-за них им не видно какой-нибудь выгоды или опасности» [13]. Далее относительно «кровожадности» азиатского населения Марков отмечает «серединная Азия всею своей историей вырабатывала эти вкусы насилия и кровожадности. На насилии основывалась семья азиатца, на насилии основывалось его гражданское и государственное устройство, на насилии покоятся и международные отношения азиатских государств. Кругом нигде ничего кроме возмутительного проявления своей силы, кроме содрогающей душу жестокости во всем — в суде, в управлении, в войне» [14]. В своей работе Гартевельд отмечает «Да, это край ...отрубленных голов» [15].

В путевой литературе распространялся этнографический стереотип о лени среднеазиатского населения. В частности Зарубин отмечал: «Что же касается до Киргиз-казаков...то я люблю этот ленивый, апатичный, но добродушный народ» [16]. Аналогичный стереотип ленивого азиатского «Другого» можно встретит и работе Долгорукого «...но когда посмотришь на жизнь в Кокане...ужаснешься при виде всеобщей пустоты и праздности. Коканец, если нужда не заставляет его быть поденщиком или работать, проводит весь день на улице, на базаре, в чай-хане... слушает городские сплетни или рассказы какого-нибудь полоумного дервиша о дивных прелестях путешествия в Мекку, или смотрит по целым часам как дерутся горные куропатки, любимое коканское удовольствие. Люди богатые расширяют круг такого рода зрелищ и смотрят на драку петухов, верблюдов, ослов и всяких других животных» [17].

Немаловажным аспектом в конструировании азиатского «Другого», в рассматриваемый период, является конфессиональный аспект, который является одной из важных граней «инаковости». В литературе путешественников второй половины XIXвека — начала XXвека четко прослеживается разграничение населения по религиозной принадлежности на православных русских и мусульман Средней Азии. В литературе неоднократно отмечается негативное отношение, представителей мусульманства, к русским, «кафирам» — «неверным». Так, например, в своих путевых заметках Зарубин, упоминает о неоднократных встречах с путниками, которые «...при виде наших веселых, довольных лиц, взгляд непримиримой ненависти сверкнет из под густых нависших бровей... Это какой-нибудь мулла или богомолец... Он вспоминает былое время и злобно глядит на победителей — кафиров (неверных)» [18]. Вообще непримиримыми борцами с русскими завоевателями края, выступало мусульманское духовенство, обладающее большим влиянием, как на население, так и на власти: «Духовенство...имеет громадное влияние не только на народ, но и на само правительство. Влияние это весьма враждебно нам, что очень понятно; мы на Востоке представители европейской цивилизации, столь противной мусульманскому застою, на котором зиждется не только влияние, но сама жизнь и благосостояние духовенства» [19]. И неудивительно, что при таких обстоятельствах, при таком явно враждебном отношении, Марков недоумевает «зачем это единственный русский храм брошен без всякой охраны и дозора среди мусульманского города» [20].

Для российских исследователей, путешественников Среднеазиатская окраина империи идентифицировалась как Образ азиатского «Другого». В данном крае все: окружающее пространство, население, его обычаи, традиции, религия, все представлялось «Иным».