Вы здесь

    • You are here:
    • Главная > Самосуд в жизни сельского населения кубанской области середины XIX века



Самосуд в жизни сельского населения кубанской области середины XIX века

Сведения об авторе:Водолазская Юлия Павловна, аспирант кафедры истории России Ставропольского государственного университета

Интерес к истории повседневности в российской исторической науке возник в постсоветский период. Историки столкнулись с очевидным самоисчерпанием позитивистских приёмов работы с источниками, устареванием прежних объяснительных парадигм (марксистской, структуралистской). Немецкий историк Альф Людтке признает, что сам термин «история повседневности» далек от идеала и принят «за неимением лучшего»; тем не менее, по его словам, это название «оправдывает себя как самая краткая и содержательная формулировка, полемически заостренная против той историографической традиции, которая исключала повседневность из своего видения». [1] Н.Л. Пушкарева, размышляя о предмете и методах изучения истории повседневности, отмечала, что «фокус анализа историка повседневности - изучение социального с точки зрения индивида, не просто быт - но повседневное сознание и поведение». [2] Это позволяет увидеть прошлое«снизу» и «изнутри», со стороны самого человека.

В рамках «истории повседневности» развивается специальное микроисторическое направление, концентрирующееся на локальных объектах (одиночных обществах, деревнях, семьях, автобиографиях). По утверждению одного из лидеров этой школы Д. Леви, микроанализ есть анализ отдельных примеров, но он осуществляется не ради инициирования бесконечного процесса с целью обобщения, а скорее ради упрощения процедуры анализа: селекция позволяет проиллюстрировать на примерах общие концепции в определенной точке реальной жизни. [3] Таким образом, нельзя думать, что микроистория представляет собой оппозицию макроистории, она скорее отражает макроисторию налокальном уровне.

Картина повседневности любого локального сообщества многообразна. Одной из негативных сторон жизни общества является преступность. Интересно уделить внимание не столько проблеме преступности как таковой, а, не упуская из виду этого общего контекста, понять групповые и индивидуальные реакции отдельных людей на совершаемые преступления. В этой связи, обратимся к практике самосудов, как одному из видов наказания преступников, распространенному среди населения Кубанской области.

Необходимо учитывать, что термин «самосуд» имеет двойное значение. В широком смысле все формы судебных действий на основе обычного права можно именовать «крестьянским самосудом». Более узкое значение дано в Словаре русского языка С.И. Ожегова: «самосуд - самочинная расправа с кем-нибудь без ведома властей, суда». [4]В рамках данного исследования мы определяем самосуд, именно как самоличную расправу над преступником.

Самосуд в русской деревне второй половины XIX века был довольно обычным явлением почти во всех частях Российской империи. Общественно-политические, исторические, этнографические, юридические журналы этого времени отмечали бытование традиции сельского самосуда. В качестве наиболее информативного источника, описывающего случаи самосуда в Кубанской области, следует выделить местные газеты. На их страницах появлялись такие заметки как «Самосуд», «Самосуд над ворами», «Народный суд», которые красочно изображали это явление. Делопроизводственная документация указанного периода лишь косвенно затрагивает данную проблему, но все же использование этого пласта источников позволяет дополнить картину изучаемого явления.

И так остановимся на конкретном случае самосуда на Кубани, о котором сообщает корреспондент газеты «Северный Кавказ». [5] Расправа была учинена над ворами на одном из хуторов близ станицы Некрасовской. Местными казаками в окрестных хуторах были обнаружены пять воров, которые весной 1885 г. у одного из казаков станицы «человека очень бедного» украли последнюю пару быков и лошадь. Через некоторое время у этого же казака была украдена и пара быков, взятая им в долг. «Главным вором оказался свой же станичник — казак Б., а притоны местных воров (собственно скотокрадов и конокрадов) были открыты в двух местах: на участке генерала Габаева у богатого мужика М., имеющего значительное количество скота, и на так называемом «Вечном» хуторке в трех верстах от участка Габаева и тоже у богатого мужика, некоего С.; мясо же оказалось на первом хуторке (на участке генерала Габаева), у двух братьев — бедных мужиков».

В регионе именно кража лошадей и скота являлась наиболее распространенным имущественным преступлением. Начальник Кубанской области в своих отчетах замечал, что «главный бич Кубанской области – коно и скотокрадство, действующее губительно на имущество столь ценное в хозяйстве мирного обывателя». [6] В связи с тем, что основу экономики региона составляло сельское хозяйство, лошади и крупный рогатый скот были основными средствами производства, такого рода кражи являлись весьма тяжким преступлением. В литературе середины XIX века отмечалось, что «для земледельческого класса нашего, конокрадство так же гибельно, как пожары и неурожаи, с той разницей, что те поражают его случайно и изредка, а это гнетет его постоянно и угрожает ежеминутно». [7]

Как в крестьянской, так и казачьей среде коно и скотокрадство воспринималось как одно из самых тяжких преступлений, ведь потеря лошади и скота вела к разорению крестьянского хозяйства, угрожала существованию, как самого пострадавшего, так и его семьи. В то же время пострадавший не мог быть уверен, что преступника вообще накажут. Процент обнаружения виновных был очень низок, около 20%. [8] Начальник Кубанской области, говоря о краже лошадей и скота, подчеркивал, «что масса преступлений указанной категории ускальзывает вовсе от возмездия суда, за отсутствием и самого стремления населения жаловаться по безуспешности и необнаружению виновных, а также в виду отсутствия надлежащих полицейских средств и за оправдательными приговорами».[9] Все эти обстоятельства приводили к тому, что население при поимке воров нередко, не обращаясь в полицию или судебные органы, устраивало самосуд.

Такого рода расправы отличались особой жестокостью. В описываемом нами случае воры были избиты хуторянами до полусмерти. Автором заметки подчеркивалось, что «когда воры… перестали подавать признаки жизни, их прекратили бить и постарались привести в чувство (народ не хотел убивать воров потому де — народу мало, что, по его понятиям, навлечет следствие и суд). Дав ворам отдохнуть, выпить водки, сделав и сами то же, расспросив воров о их подвигах, мужики принялись опять бить их.» Уже на следующий день, получив «с воров в вознаграждение потерпевшего казака две пары быков», четверо из них были отправлены в Семеновскую немецкую колонию, управлению которой подчинялись хуторки, где они жили. Пятого же вора было решено доставить в станицу Некрасовскую.

Известие о поимке вора быстро распространилось по станице. На площади собралась толпа в несколько сот человек, которая опять принялась за расправу. «По рассказам очевидцев, вора били все казаки и мужики, каждый расплачивался за свое, били и кулаками, и палками, даже обухом топора, топтали ногами; лицо и голова вора, распухшие от прежних побоев, не имели живого места: везде по черному от сплошного кровоподтека лицу и голове сочилась или грибами запеклась кровь; он весь представлял из себя что-то ужасное и страшно отталкивающее». Затем вор был доставлен в сельское правление, но как отмечает корреспондент «и тут не спасся; полиции не было, да если бы она и была, то ничего бы не сделала с громадной рассвирепевшей толпой».

Один из станичников, попытался образумить толпу, заявив, что они на самом деле совершают убийство. В ответ он получил такое заявление: «Пусть так, отвечать все будем, все били, пусть всех наказывают! А вора жалеть нечего: мы терпели от него больше, пусть и он потерпит!». Избиение прекратилось лишь тогда, когда пойманный вор просил позвать священника. В заметке говорилось, что «негодование это сменилось иным чувством, чувством преступности совершенного дела, сознанием вины». Таким образом, расправа не всегда заканчивалась убийством, но после такого избиения, вряд ли пойманный вор мог прожить долго.

Обратим внимание, что с позиций официального права факт самосуда являлся преступлением, а с позиций обыденного сознания населения региона - карательной мерой против тех преступлений, которые наносили непоправимый вред крестьянскому хозяйству. Крестьяне и кубанские казаки были убеждены в своем праве вершить самосуд, и убийство при таких расправах не считали грехом. Зачастую община не несла наказание за совершенное при самосуде убийство, так как «били всем миром» и попытки определить виновного были безрезультатны.

И так, самосуд в сельской среде Кубанской области был явлением крайне распространенным. Он представлял собой не просто личную расправу потерпевшего, в наказании участвовали и другие члены сообщества. Наиболее безжалостны крестьяне и кубанские казаки были к конокрадам, застигнутым на месте преступления. Явление самосуда нельзя считать всего лишь беззаконным насилием. С одной стороны, самосуд - это непосредственная реакция на произошедшее преступление, в которой сочетается эмоциональный всплеск, проявление коллективной агрессии, чувство мести, страха. С другой стороны, он был направлен на пресечение действий, которые угрожали нанести урон хозяйству станицы или села, так как правоохранительные органы не обеспечивали достойной защиты от воров. Нельзя не учитывать и приверженность сельского населения Кубани традициям общинного уклада, которая проявлялась в моральном контроле за членами общества, в особом взгляде на закон, на преступление, на юстицию.

 

1. Людтке А. Что такое история повседневности? Ее достижения и перспективы в Германии // Социальная история. Ежегодник, 1998/99. М., 1999. С. 77.

2. Пушкарева Н.Л. Предмет и методы изучения истории повседневности. Этнографическое обозрения 2004, № 1.

3. См.: Levi G. On Micro-history // New Perspectives on historical Writing / Ed. ByP. Bruke. Oxford, 1991.

4. С.И. Словарь русского языка: ок. 57000 слов / Под ред. чл.-корр. АН СССР Н.Ю. Шведовой. 20-е изд., стереотип. М., 1989. С. 604.

5. Северный Кавказ. X. 1886.

6. Всеподданнейший отчёт начальника Кубанской области и наказного атамана Кубанского казачьего войска о состоянии области и войска за 1896 г. Екатеринодар, 1898. С. 21.

7. О мерах предупреждения и пресечения конокрадства в России // Юридический журнал. 1860. № 3. С. 198.

8. ГАКК (Государственный архив Краснодарского края) Ф. 454. Оп. 2. Ед. хр. 1631. Л. 39.

9. Всеподданнейший отчёт начальника Кубанской области и наказного атамана Кубанского казачьего войска о состоянии области и войска за 1895 г. Екатеринодар, 1896. С. 58.