Вы здесь

    • You are here:
    • Главная > Дискурсы городской и сельской культуры в украинской литературе в конце XIX - начале ХХ столетия (на примере повести Мыхайла Яцкива «Блискавиці»)



Дискурсы городской и сельской культуры в украинской литературе в конце XIX - начале ХХ столетия (на примере повести Мыхайла Яцкива «Блискавиці»)

Кирчанов Максим Валерьевич,
в 2003 году поступил в аспирантуру факультета международных отношений ВГУ
в 2006 году защитил диссертацию на соискание ученой степени к.и.н. по теме
"История развития латышского национального движения в 19 - начале 20 века"
Сфера интересов: история Латвии и Украины, теории национализма.

Развитие украинской культурной традиции в конце XIX – начале XX векa было ознаменовано мощным влиянием модернизма, которое это течение оказывало на все проявления культурной жизни украинского общества. С наибольшей силой украинский модернизм заявил о себе в литературе. Модернистская традиция, ее основы были заложены еще в результате творческих поисков Ивана Франко. Позднее модернизм уже господствовал на страницах произведений Володымыра Вынныченко, под несомненным модернистским влиянием написаны произведения Ольги Кобылянськой. Заметен модернизм и в драматургии Лэси Украинки. Модернизм сталкивал различные типы культуры, словно тестируя их и проверяя на соответствие современности, духу времени. Поэтому, многие украинские писатели того времени делали мучительный выбор между двумя культурами – сельской и городской, крестьянской архаичной традиционной культурой и культурой современной, технической, динамично развивающейся.
Крестьянская идиллическая традиция в украинской литературе была заложена в 19 столетии, а крупнейшим ее представителем, выразителем и носителей традиционных ценностей, можно назвать Тараса Шевченко [1]. Городские мотивы возникли в украинской литературной традиции почти одновременно с крестьянскими, столь распространенными, нарративами. Вероятно развитие украинской культуры шло как противостояние этих двух, крестьянской и городской, тенденций, а утверждение модернизма столкнуло их и поставило украинских писателей перед выбором. Некоторые проблемы истории украинского модернизма как конкуренции двух типов художественной и литературной наррации изучены в украинском литературоведении в контексте интеллектуальной истории Украины на сломе двух эпох [2]. С другой стороны, большинство имеющихся исследований посвящено крупным, признанным писателям, классиками украинской литературы – И.Франко, Л. Украинке, В. Вынныченко. В такой ситуации в исследовательский дискурс не интегрированы или слабо интегрированы некоторые украинские авторы, творчество которых так же развивалось под несомненным влиянием со стороны модерна.
К числу таких авторов принадлежит Мыхайло Яцкив. Вероятно, Яцкив как писатель имел две судьбы – собственно писательскую и исследовательскую. Первая сложилась вполне удачно – он много публиковался в ведущих украинских журналах своего времени, его книги замечала критика, признавались его заслуги. Судьба же творческого наследия Яцкива в литературоведении была не столь простой – в советский период за ним твердо закрепилась репутация реакционера-модерниста, украинского буржуазного националиста. Он не издавался и казалось пребывал в полном забвении вплоть до 1989 года, пока киевское издательство «Дніпро» не выпустило сборник избранных его произведений [3]. В 1990-е годы он нашел свое место и в исследованиях посвященных истории украинской культуры и литературы. Но на фоне признанных классиков Яцкив теряется и число работ, посвященных его наследию, невелико [4]. Поэтому, в центре внимания автора в настоящей статье будут проблемы столкновения и сосуществования двух типов культуры, сельской и городской, в одном из самых известных (входящих в программы для студентов не только в Украине, но и в украиноведческих центрах США и Канады) произведений Яцкива – повести «Блискавиці» («Зарницы»).
В центре повести – взаимоотношения художника Юра Крысы с двумя женщинами – Альвой Серпенс и студенткой Ольгой. Все герои, их поступки и поведение словно подчеркивают то, как мучительно искали украинские интеллектуалы свое место между двумя культурными традициями – украинской сельской культурой и нарождающейся культурой города. Герои повести пытаются сделать выбор между традициями и современностью, между сельской архаикой и модерной культурой города. И поэтому, герои-женщины решительно порывают с землей, ее крестьянскими традициями и бунтуют против своего неравного положения. Таким образом, в творчестве М. Яцкива заявил о себе и феминистский дискурс украинского модернизма. Вот почему, Альва задает себе вопрос «І прошу мені сказати, чи се може давати право родичам мучити мене своїми радами, увагами на кождім кроці, в'язати свободу і вбивати мою індивідуальність?» [5] о том в праве ли ее родители учить ее как жить, диктовать свои, унаследованные от сельской культуры, традиционные нормы поведения.
Протест нового человека, для которого культура родителей лишь этнографический сельский крестьянский колорит и антураж сталкивается с непониманием и нежеланием принять новое. Старшее поколение отрицает за новым право на свою собственную культуру и ценности. Культуры кажется некультурной, ценности – временными и надуманными. Более того, намечается разрыв и на более глубоком, мировоззренческом, уровне – то, что для носителей страдиционной сельской культуры было амарально и неприемлимо, для новых поколений кажется устаревшим стереотипом, от которого следует отказаться: «Не раз звертає мені сестра увагу, що я тоді й тоді виказала таку або сяку думку і так поступила, а я стаю здивована — для мене се зовсім чуже! Перечу, на чім світ стоїть, а вона покликує свідків, і ті доказують, що я в блуді...» [6]. Поэтому, герои, которые оказываются номителями новых идей, в глазах представителей старшего поколения выглядят как возростная аномалия, как потерянное поколение, неспособное принять их культурные ценности и продолжить их развитие.
Столкновение поколений и ценностей, крестьянской культуры села и современной культуры города становится более очевидной, когда речь заходит о родителях и об отношении к ним. Героиня с плохо скрываемым недовольством и раздрожением говорит о том, что они не понимают ее. Впрочем, она сама не отрицает того, что их традиционные ценности кажутся ей не менее непонятными и странными. В итого дети констатируют то, что родители оказываются для них почти чужими людьми и, если он указывает на то, что делает все не так как чила ее мать, то про отца только и говорит как о человеке из прошлого, носители устаревших взглядов, которому уже не суждено приспособиться к новому: «Ох, матері не люблю! Все стараюся робити їй наперекір, і тішить мене, що вона всьо бере собі зараз до серця, ги-ги-ги! Вона, в суті річі, не зла жінка, але того рода, що я не стараюся її навіть розуміти... Щодо батька, ну, його мені жаль. Він старий, недомагає вже, соває ногами, недовиджує, має свої застарілі погляди, чоловік се простий, але характерний. Не хочу тим сказати, щоби мати робила що злого, ні, але вона негодна здобутися на щось вищого» [7].
В данном случае возможна параллель с повестью Агатангела Крымського «Андрій Логовський», где автор попытался разорвать связь родители – дети, сельская культура – городская культура. В книге А. Крымського сын-профессор приезжает к матери и осознает, то, что она для него совершенна чужда, не соответствует его положению. «Стара Лаговська виглядала з себе так, що її швидше можна було б залічити до “жінок”, ніж до “дам” ... Обличчя її - неінтеліґентне, вульгарне. Руки червоні, порепані ... “В мене так-таки нічогісінько нема спільного з нею”, - подумав собі Андрій і саркастично додав: “Я - продукт сучасної цивілізації, я дегенерат, я декадент, я людина з fin de siecle, я неврастенік, а вона - така некультурна баба, що навіть неврастенії не надбала... дарма що в неї епілепсія”» [8].
Другая героиня, Ольга, демонстрирует уже полный разрыв с традиционной украинской сельской культурой и представляет из себя типичную девушку начала ХХ столетия из интеллигентской среды, которую домашние дела интересуют куда меньше, чем политическая борьба и перспективы социалистической революции. Она и выглядит как типичная горожанка, в ней почти нет ничего от украинской крестьянки – за исключением, пожалуй, природности, ярко выраженной ранней крестьянской сексуальности. Поэтому, Яр Крыса и думает, что она является полной противоположностью Альве – она иная и по своим политическим предпочтениям и по манере одеваться: «На око була се дрібна, непоказна людина. В його уяві лишилися темні, прижмурені очі спідліб'я. Позичала від нього книжки і раз, коли підводив її домів, зайшов дрібний випадок. В хвилі, коли станули під брамою, Ольга зачепила груддю його рам'я. Не знав, чи сталося се нехотячи, чи нарочно, але звернув увагу на жіночу зрілість в тій молодій дівчині. Ольга виглядала майже непристойно. Ампірова чорна суконка обтискала її тіло, з-під станика виходили голубі, широкі рукави по лікті, глибоко відкрита шия, волосє причесане на уха, солом'яний капелюх з широчезним дном. Бічні лінії капелюха разили віддаленєм від силуети голови… плечі у неї були ширші від бедер, як у всіх розвідок, груди неприродно великі, обтисла суконка показувала її незгарний низький ріст, довгі руки і худі пальці. В додатку ті дві противні краски: чорна суконка, а з-під неї голубі рукави блузки! Суконка вишивана на груді, шиї і сподом жовтими взірцями» [9]. Таким образом, Ольга – это уже почти окончательный отказ от украинской традиционной культуры.
С другой стороны, для нее характерно и некое, почти рудементарное, понимание, едва ли не приклонение перед селом, традициями и особенно лесом, как одним из сопутствующих элементов культуры села («Ви любите ліс? - спитав Криса… Так, цілими днями і ночами сиділа би в лісі, коби лише комарів не було. - Тут убила на руці комара і потерла пальцями по червонім знаку. - Я не раз мріла про хатку серед лісу... Носила би щодень багато диких цвітів, галузок всякого дерева, збирала би всяке зілє, ягоди, гриби... У нас великі гарні ліси. Люблю сидіти і думати в лісі перед заходом. Там десь-не-десь обізветься пташка, довкола тихо, а верхом лісу такий дивний гудок, іде... Тоді так мені жалко і добре, така туга обіймає... Людей не люблю, вони далися мені взнаки» [10]), то есть той народной культурой, с которой ее поколение так стремилось порвать и отказаться от нее как от некой, устаревшей и утратившей свою актуальность, архаики.
Но такое ощущение близости к народной культуре – обманчивая иллюзия. Ольга – человек современный, даже более чем. С удивлением Яр Крыса узнает о ее политическом революционном опыте. Если рассказы о том как она стреляла в Альпах из маузера кажутся ему лишь проявлениями присущего ей максимализма («Як була я в Альпах, то стріляли ми з одним товаришем росіянином з маузера. Люблю аузерівські пістолі»), то в другой ситуации, когда она говорит более откровенно, ему уже нечего ей противопоставить: «Тоді зналася я лише з одним осьмаком, він сидить тепер в Росії в тюрмі. Засудили його на вісім літ... Се діялося перед кількома літами під час революційних розрухів. Я також, сиділа в тюрмі. Мій перший любчик був жид» [11].
Вскоре Яр Крыса и сам убеждается в том как далеко готова была Ольга зайти в своем отказе от народной культуры: после одной из прогулок он пригласил ее к себе и в итоге она сама предложила ему себя – «Перекидалися словами до півночі, потім запали обоє в півсон. На досвітках спитала вона: Чи можу піти до вас?... Прошу. Обгорнув її ковдрою, сам відсунувся до стіни. Згодом присунувся і водив пальцями по її принадах. Наткнувся на груди й здригнув. Були великі, і та надмірна зрілість дівчини торкнула його. Стямився, і знов цілий світ був для нього чужий. Але не міг опанувати здивовання. Я посуджував вас, що маєте штучні груди... Дівчина схопилася. Та-ак!? Направду!? Заллялася дзвінким, діточим сміхом, взяла його руку і потягала по грудях. Ну, з чого вони? З гутаперчі чи з розгару?» [12]. Но и этот эпизод не стал началом более глубоких отношений – женатый Крыса оказывается слишком традиционным, а Ольга выходит замуж, уезжает в Вену, но ее брак распадается и она возвращается на родину. Таким развитием событий Яцкив вероятно хотел подчеркнуть необратимость не только ослабления народной культуры, но и указать на значительный стимул к маргинализации, характерный для культуры новой.
В итоге, Крыса остается в своеобразном интеллектуальном одиночестве, в котором уже не в силах выбрать межлу Альвой, которая олицетворяла традиционную сельскую культуру, и Ольгой, символизировавшей отказ от такой культуры в пользу культуры современной, городской. Его беспомощный плач в финальной сцене («Зближався, як хвиля повені, плив з груді великана неукоєнний плач чоловіка. Була в нім сердечна скарга дитини і навіжена розпука демона. Темрява вслухалася зі страхом в той плач і пила його, як земля воду. Грізним реготом залунав пир громів, але плач чоловіка поборов їх і запанував серед темряви над цілою землею» [13]) только подчеркивает мучительность выбора, с которым столкнулись украинские интеллектуалы к началу ХХ века.
Подводя итоги, отметим, что творческое наследие М. Яцкива демонстрирует интересные дискурсы отмирания старой традиционной культуры украинского села и ее вытеснения культурой города, который также становился все более украинским. К началу ХХ века место действия большинства произведений украинской литературы, как и их авторы, перемещается из села, сельской местности в город, городской ландшафт. На смену идиллическим героям-крестьянам приходят прагматики-горожане. Именно город становится центром украинской национальной жизни. Но ни в коем случае не следует рассматривать Яцкива как своеобразного убийцу и гробовщика украинской селянской культурной традиции.
Модернизм, представителем которого был Яцкив, лишь временно потеснил сельские образы и крестьянские мотивы на задний план. Это вовсе не означало, что модернизм ознаменовал победу в украинской литературе городской парадигмы. Украинское село не умерло для украинской литературы благодаря усилиям и стараниям писателей-модернистов. Они лишь изменили его облик, приспособив для развития и существования вне традиционного общества, так как к началу ХХ столетия стало очевидно, что оно уже обречено на гибель и не в состоянии противостоять мощной конкуренции со стороны новейших модерновых тенденций. Более того имено из выходцев из сельской крестьянской среды в дальнейшем и рекрутировалосб большинство украинских писателей, которые пытались сочетать достяжения современной цивилизации с крестьянскими ценностями, селянским (не в смысле сельским, но от украинского «сельянським» - «крестьянским») мировоззреним.
Поэтому сельские и городские образы были в одинаковой степени характерны и важны для украинской литературы на протяжении всего ХХ столетия – мы находим их в творчестве советских украинских писателей периода «рассрелянного возрождения», не смогли избежать обращения к ним и представители послевоенного поколения в украинской литературе. Вероятно, эта своеобразная дихотомия село-город / город-село имеет универсальный характер в украинском литературном контексте – иначе как мы можем объяснить наличие «селянських» мотивов в мегополисном окружении пост-модернистской нью-йоркской поэтической группы.
Подводя итоги отмечу лишь то, что тема города и села в творчестве М. Яцкива не ограничивается лишь теми образами, которые проанализированы выше. Она более глубока и нуждается в дальнейшем изучении в контексте все украинской модернистской традиции в целом.

Примечания

1. См.: Г. Грабович, Кобзар, Каменяр, Дочка Прометея // Критика. – 1999. – № 3. – С. 16 – 19.
2. Агеєва В. Жіночий простір. Феміністський дискурс українського модернізму. - Київ, 2003; Гундорова Т. ПроЯвлення слова. Дискурсія раннього українського модернізму. Постмодерна інтерпретація. - Львів, 1997; Гундорова Т. Femina Melancholica. Стать і культура в гендерній утопії Ольги Кобилянської. - Київ, 2002; Моренець В. Національні шляхи поетичного модерну першої половини ХХ ст.: Україна і Польща. - Київ, 2002; Шкандрій М. В обіймах імперії. Російська і українська літератури новітньої доби. - Київ, 2004.
3. Яцків М. Муза на чорному коні. - Київ, 1989.
4. Про М. Яцкива см.: Гундорова Т. ПроЯвлення слова. Дискурсія раннього українського модернізму. Постмодерна інтерпретація. - Львів, 1997.
5. Яцків М. Блискавиці // Яцків М. Муза на чорному коні. - Київ, 1989. - С. 421.
6. Яцків М. Блискавиці. - С. 423.
7. Там же. - С. 424.
8. Павличко С. Націоналізм, сексуальність, орієнталізм: складний світ Агатангела Кримського. - Київ, 2000. - С. 122 - 124.
9. Яцків М. Блискавиці. - С. 445 – 446.
10. Там же. - С. 446.
11. Там же. - С. 452.
12. Там же. - С. 453.
13. Там же. - С. 496.