Вы здесь

    • You are here:
    • Главная > «Заперты мы на заводе»: локальный мир горнозаводской культуры дореволюционного Урала



«Заперты мы на заводе»: локальный мир горнозаводской культуры дореволюционного Урала

Взгляд на горнозаводской Урал как мир локальной культуры требует
обращения к попыткам определения смысла «локальной истории», как одного
из многообразных направлений современной исторической науки. Хотя оно
сложилось и получило методологическое обоснование в западноевропейской
науке, но и российские ученые прилагали усилия в области «локальных»
исследований. Еще в 1910-1920-е годы в отечественной историографии
сложилась группа историков и историков культуры, доказавших актуальность
идеи «локального метода» и «областного принципа». Отталкиваясь от
прямого значения понятия locus (место), Н. Анциферов пытался определить
смысл «локального метода» как «изучение истории на местах»1. Более
глубокую социокультурную подоплеку этого метода определял С.
Архангельский, связывавший его с исследованием особых социальных
структур – «жизни малых организмов». Он резюмировал: «…Выявить
своеобразие этой жизни малого организма и показать трансформацию его
можно только путем локальных обследований»2. Н. Пиксанов в серии работ
1913-1928 гг. акцентировал внимание на методологически важной задаче
изучения «областных культурных гнезд», без чего невозможно осмыслить
«общерусский исторический процесс»3.

В современных исследованиях методологически схожий вопрос обсуждается в
виде проблемы «местной истории»4. С.А. Гомаюнов обоснованно
подчеркивает, что «место – это в первую очередь не территория, а
совокупность людей, осуществляющих определенную историческую
деятельность». Для автора важным признаком «местной истории» является
способность живущих здесь людей «объединяться в устойчивую в
пространстве и времени целостность»5. Думою, что подобный подход к
«местной истории» как социокультурному сообществу сближает вводимое
понятие с «локальной историей».

Приведенные подходы к пониманию «локального» в истории еще, вероятно,
потребуют корректировки, но несомненна актуальность формирования особого
исследовательского взгляда на мир людей специфических культур,
складывающихся под влиянием различных факторов, в том числе,
геополитического. «Локальная история» при такой трактовке ее смысла
выступает в виде специального метода, позволяющего реконструировать
социальные феномены, имеющие пространственные, временные, культурные
границы. Они могут быть выражены понятиями «локальная


31

культура», «локальное общество/сообщество», «локальный мир» и т.п.
Немаловажным обоснованием применения «локального метода» в изучении
отечественной истории являются особенности цивилизационного облика
России. Взгляд на Россию как цивилизационно неоднородное общество,
принадлежащий Л. Семенниковой, является существенным методологическим
обоснованием органичности и соответствия «локальной истории», как
оригинального метода, современным научным задачам разработок
исследовательских стратегий социокультурных, гео и этнополитических
аспектов отечественной истории. «Локальная история», как направление и
метод, находится в пограничном пространстве других субдисциплин –
микроистории, истории повседневности, гендерной, интеллектуальной,
персональной историй и др. Специфические задачи «локальной истории»,
вероятно, могут быть связаны с сосредоточением исследовательского
внимания на уникальности исторического явления.

Обозначенная позиция к «локальной истории» легла в основу данной статьи,
в которой делается попытка выйти за пределы традиционных
социально-экономических характеристик горнозаводского Урала и
представить последний как особый мир социокультурных ценностей. Этот мир
можно обозначить общим понятием – «горнозаводская культура». Ее и
предполагается представить как одну из локальных культур не только в
общероссийском, но и в более узком – региональном пространстве. В
границах уральского региона горнозаводская культура соседствовала и
определенным образом взаимодействовала с другими культурами – русских
крестьян-старожилов, укоренившихся на Урале с XVII – XVIII вв., казаков,
уральских и оренбургских, а также местных этнических общностей,
заселивших Урал раньше русских. Единой уральской культуры не
существовало, хотя «месторазвитие» всех культурных социумов региона
накладывало определенные общие черты на бытовые стороны их жизни.
Осознавая, что комплексный анализ локальных культур Урала – задача более
отдаленной перспективы, обратимся к одной из них – горнозаводской, как
наиболее характерной и самобытной в уральском крае.

Горнозаводская культура формировалась как культура горноокружной
организации горной промышленности, ставшей объективной основой ее
локальности. Искомые признаки этой локальной культуры связаны с двумя
основными составляющими горнозаводской промышленности –
технико-организационной и социальной. Обе формировались в результате
переплетения устоявшихся традиций и новаций в ходе процесса европеизации
и модернизации России. С начала XVIII в., когда горнозаводская
промышленность только начала формироваться, закладывалась практика
активного заимствования современного европейского технического опыта.


32

Процессы же создания ее организационно-управленческих структур,
экономических основ и обеспечения рабочей силой восходили к
доиндустриальному опыту, трансформированному в промышленную сферу из
аграрной культуры феодально-поместного типа. В результате сложилась
оригинальная система промышленного производства, основу которой составил
горный округ. Как хозяйственно-организационная единица общей заводской
системы Урала, он возник еще в XVIII в, являясь самой простой
организационной формой, адекватной опыту поместного хозяйствования, для
обеспечения производственных комплексов природными и рабочими ресурсами.
Объективно горный округ по своей природе был нацелен на организацию
замкнутого, независимого от других округов и отраслей производственного
цикла – от стадии добычи сырья до выхода готовой продукции. Эта
особенность выражала основу монопольных прав уральских горнозаводчиков в
области промышленного производства и являлась фактором «задержанного»
развития уральской металлургии. Она же стала базой формирования
«локального мира», условно укладывающегося в схему «завод – заводчик –
мастеровые». Локальность этого мира была обострена известной
удаленностью Урала от политико-культурных и промышленных центров страны,
а в условиях медленного процесса создания уральской железнодорожной
системы, начавшегося лишь в 70-е годы XIX в., определенной
изолированностью и обособленностью жизни отдельных округов и заводских
поселков, разбросанных в глуши уральских гор и лесов.

В первой половине XIX в., как известно, создается законодательная
основа, укреплявшая горноокружную систему путем формирования особого
горнозаводского управления-администрирования и социокультурной
инфраструктуры округов и заводов. Д.Н. Мамин-Сибиряк имел основание
говорить о горнозаводском Урале как «государстве в государстве». Даже в
начале ХХ в. современники констатировали: «…”Заводской округ” со своими
игрушечными заводами – особый мир, живущий своей самостоятельной
внутренней жизнью»6.

Таким образом, подходя к анализу исследуемого социокультурного феномена,
можно говорить, что с XVIII века формируется тенденция, заложившая
основы относительной изоляции горнозаводской культуры.

Складывавшаяся сначала стихийно, она в первой половине XIX в.
завершилась формированием правовой основы особой модели
протоиндустриального промышленного комплекса, приспособленного к
условиям крепостного режима и безрыночного производства, что
содействовало долговременной консервации в пространстве горнозаводской
культуры тех процессов доиндустриального типа, которые в других
промышленных регионах России были либо


33

изжиты, либо вообще не складывались. Социальную основу
горнозаводской культуры представляли две основные группы –
горнозаводское население, являющееся в данном случае основным объектом
наблюдения, и горнозаводчики с их ближайшим управленческим окружением.
Вторая группа будет затронута в связи с характеристикой первой.

Попытаемся определить взгляд на горнозаводское население как локальное сообщество.

Прежде всего следует отметить, что обрисованные типологические черты
горнозаводской промышленности создали условия для вынужденной
консолидации больших групп крестьян разных категорий и происхождения в
пределах отдельных заводов (заводских поселков). Этот процесс,
начавшийся с XVIII в., не зависел от крестьян (исключение составляли
лишь «беглые» и «гулящие», приходившие на завод по собственной
инициативе); он происходил преимущественно по воле заводчиков,
правительства, горной администрации, имел стихийно-случайный, а для
крестьян (всех без исключения) – насильственный в рамках крепостной
системы характер. Его последствия отложились в историческом секторе
самосознания горнозаводского населения как пережитая «культурная
катастрофа», историческая драма, отзвуки которой были ощутимы в
пореформенные время, в начале ХХ в., и, вероятно, в более поздний, уже
советский период.

Постепенно (в течение XVIII в.) происходило нивелировавшие положения
пестрой по первоначальному заводскому статусу среды бывших крестьян, что
подготовило почву для формирования в первой половине XIX в.
законодательных основ сословной корпорации – горнозаводского населения.
Но этот процесс не получил полного завершения: даже после реформы 1861
г. сословие сохранило элементы иерархической структуры и своеобразного
«кастового» деления. Официальное обозначение сословия как
«горнозаводское население» постепенно приходит на смену названий
отдельных его подгрупп – мастеровых, работных людей, непременных,
урочных, вспомогательных работников и др. – главным образом в связи с
реформой 1861 г. и присутствует в лексике официальных документов в
пореформенное время. Но вплоть до начала ХХ в. В них официально
фигурируют также внутрисословные группы «мастеровых» и «сельских
работников» (последние выполняли вспомогательные операции), имевших
некоторое различие в льготном статусе: например, в сфере
землепользования. Нередко в словарном обиходе деловых бумаг этого
времени по отношению к сословию использовались понятия «крестьяне»,
«заводские крестьяне», «заводские люди/жители», «сельские обыватели».
Кроме того, сохранялось деление горнозаводского населения на категории,
определявшее


34

их принадлежность к различным типам заводских хозяйств – казенные, посессионные, вотчинные (владельческие) заводские жители.

Отмеченные черты, несомненно, отражают пережиточные явления процесса
формирования уральских рабочих, что выразилось в системе восприятия
данной сословной группы официальными ведомствами.

Но и на уровне самовосприятия вырисовывается образ сословной группы,
тяготеющей к средневековым принципам социального устройства.
Современники свидетельствовали, что в горнозаводской среде
сформировалась особая традиция взаимоотношений, «десятилетиями»
оттачивающая самосознание. Жизнь заводского округа по принципу
«государство в государстве» создала свою иерархическую социальную
структуру, верхнее звено которой составляли духовенство и горнозаводская
администрация. В собственно заводской среде также существовали своего
рода «касты», отношения между которыми были строго ранжированы.
Например, в категории «служащих», выходивших, нередко, из среды бывших
крепостных, выделялись «должностные лица», которые считали ниже своего
достоинства вступать в личные отношения, например, с писцами. Те, в свою
очередь, ставили себя выше рабочих. В среде рабочих происходило
подразделение на «главных» и «простых». Один из корреспондентов
«Пермских губернских ведомостей» отмечал, что лишь последние «не
возвышали себя над нищими». Характер внутренних отношений отчетливо
проявлялся в женской среде: «жена или дочь какого-нибудь должностного
лица считает неприличным иметь знакомство с семейством писарька, …жена
какого-нибудь главного рабочего в разговорах о простых рабочих почти
всегда отзывается о них с презрением…»7. Профессиональная специализация
также накладывала отпечаток на внуртисословную структуру, в которой
выделялись, например, «касты» кричных рабочих, «кабанщиков» (углежогов).
Тяжелые условия их труда, считали информаторы, отличали их от остальной
среды особыми качествами – «буйством, дерзким характером, пьянством»8.

Выше приведенная характеристика сословной группы дает основание
полагать, что процесс сословного синтеза не получил полного завершения.
Сформировался некий феномен «недоразвитого» сословия. В пореформенное
время оно подвергалось социальной трансформации, связанной уже с
воздействием модернизационных процессов в России. Они подорвали основы,
но не ликвидировали полностью доиндустриального уровня промышленной
культуры Урала, что сказалось на социальной психологии и поведении
горнозаводского населения.

Сословная психология изучаемой группы восходила к архитипическим основам
крестьянского сознания, которая поддерживалась горнозаводской


35

системой, сохранившей существенные элементы деревенского быта
жителей заводских поселков. Однако заводской опыт жизни и сословная
консолидация содействовали формированию особых историко-психологических
черт горнозаводского населения. В течение XIX в. и особенно после 1861
г. оно начинает дистанцироваться от крестьян. В уральской прессе
неоднократно подчеркивалось, что горнорабочие по сравнению с крестьянами
получили большее «умственное и промышленное развитие», и по своему
уровню «не составляют ничего общего с крестьянами»9. Отмечая, что
«заводской народ более развит и смыслящ, чем деревенский», современники
пытались определить особенности этого «народа» как социального типа.
Выявленные ими черты не лишены противоречивости. Одни полагали, что
этому типу свойственно «послушание», регулярное посещение «храма Божия»,
вследствие чего заводчане «в деле веры понимают больше, чем крестьяне».
Другие указывали на пьянство, буйство характеров, расточительность,
безрассудство в поведении. Несмотря на бедность, замечал один из
корреспондентов, мастеровой в отличие от крестьянина «неразумно»
расходует деньги, может щегольнуть «почти барским костюмом», провести
время в «питейном заведении», оставив семью без средств10. Подобные
явления были своеобразным результатом наслоения отдельных элементов
(часто внешнего характера) новой протобуржуазной культуры на старую –
традиционную. В конце XIX – начале ХХ вв. эти процессы будут нарастать в
горнозаводской среде.

Огромное воздействие на социальную психологию населения оказала особого
рода политика в системе горноокружной культуры, получившая название
«патерналистской»11. Она сформировалась в первой половине XIX в. и была
нацелена на создание модели «облагороженного» крепостничества. Идея
попечительства, лежавшая в ее основе, получила законодательное
подкрепление в Проекте горного положения, Горном Уставе. Патерналистская
политика смягчила социальную напряженность в регионе, достигшую особого
накала во второй половине XVIII в., решила некоторые задачи «социальной
защиты» заводского населения в виде организации медицинской помощи,
попечения больных и немощных, освобождения от государственных налогов,
рекрутских наборов, создания льготного режима в лесу и землепользовании
населения и т.п. Позитивный смысл патернализма выразился в обеспечении
работных людей необходимым минимумом средств к существованию. В.Д.
Белов, известный горной деятель и историк, сам вышедший из семьи
крепостного служащего, подчеркивал, опираясь на собственные впечатления,
что в это время «нищеты не было», «нищенство считалось стыдом»12. Но
эта же политика содействовала


36

локализации горнозаводской культуры, формируя у ее носителей особые
черты сословного сознания, формировавшегося в противоречивом сочетании
старых и новых стереотипов.

С одной стороны, консолидация заводских людей в сословную корпорацию и
придание ей при помощи патернализма особого идейно-психологического
настроения, отделила горнозаводское население от крестьянства, чем
содействовала включению заводских жителей в новую социальную практику
протоиндустриального типа. Этот процесс совершался на фоне
историко-бытовой драмы «перевоплощения» бывших крестьян в иное
культурно-правовое состояние. Формируются зачатки самосознания
горнозаводского населения, основанного на осмыслении им своей социальной
и исторической функции. Представители сословия вполне понимали, по
крайней мере в XIX в., что их сообщество сформировано с целью создания и
развития горнозаводской промышленности. Последняя воспринималась как
приоритетная область экономики, содействовавшая решению важных
государственных задач. В системе самосознания формируется исторический
компонент, опиравшийся на коллективную память горнорабочих о тяжело
пережитом их предками периоде становления уральской промышленности, что
выразилось в произведениях горнозаводского фольклора, сказов, в
частности. Причастность к решению государственных задач придавала
социальной психологии сословия налет этатизма: в системе его ценностей
государство, высшая власть занимали приоритетное место, что характерно и
для крестьянской психологии. Одновременно формируется комплекс
самоуважения, который в быту выражался в подчеркнуто почтительном
отношении к наиболее сложным заводским профессиям, требующим высокого
мастерства. Образ Данилы-мастера из уральских сказов концентрированно
отразил самооценку населения заводского профессионализма, хотя
одновременно выразил понимание им неадекватной высокому мастерству
системы вознаграждения за труд со стороны заводчика.

С другой стороны, отмеченное осознание «выстраданности» горнозаводского
дела накладывалось на характерный для средневековой (традиционной)
культуры комплекс представлений о способах вознаграждения. В сословной
психологии складывается убеждение, отчетливо просматривающееся и в
пореформенное время, о праве горнозаводского сословия на систему
определенных привилегий. Государство, горнозаводская администрация,
считали горнорабочие, должны при помощи системы льгот «расплатиться» за
их прежний безвозмездный крепостной труд. После реформы 1861 г., когда
патерналистская система стала постепенно утрачивать свои составляющие


37

элементы, подобные социально-психологические установки сохранили в
сословной среде горнорабочих актуальность. Поскольку распад старой
системы происходил в условиях кризисного состояния промышленности,
борьба за «привилегии» выглядела как способ выживания прежней культуры в
условиях начавшейся социально-экономической модернизации.

Привычка к патернализму, воспитаннная в горнозаводском населении в
дореформенную эпоху и подкрепленная комплексом сословного самосознания,
содействовала консервации в сословной психологии синдрома
попечительства. Он выразился, в частности, в бытовании уже на рубеже XIX
– XX вв. так называемых «обязательственных отношений». Горнозаводские
рабочие и в это время считали справедливым получать от заводовладельца
гарантии обеспечения себя работой, и минимумом заработка (при этом в
рамках привычной заводской профессии), землей, лесом. Особенно отчетливо
остатки патерналистской психологии выразились в сфере землепользования
населения.

Сам по себе фактор сохранения до начала ХХ в. традиций пользования
землей в среде заводского населения – яркий показатель формирования
сословной группы в межкультурном аграрно-индустриальном пространстве.
Отношение горнозаводского населения к земле базировалось на традиционной
психологии, в системе которой не было места представлениям о
собственности как буржуазном принципе. В силу этого население заводов
широко практиковало захватные способы приобретения земли путем расчистки
новых участков. Так называемые росчисти закреплялись за их владельцами,
по традиции передавались по наследству, подвергались купле-продаже, но
не имели законной основы существования, что вызывало многочисленные
земельные споры с заводской администрацией13. Позицию горнозаводского
населения к «свободному» землепользованию точно выразили чиновники
Пермского губернского присутствия, отметившие, что в представлениях
мастеровых, земля отдана им в «вечное, потомственное пользование,
дарованное им за труды в крепостное время (подчеркнуто автором) и
поэтому преследование их с общественниками в уголовном порядке за
самовольное сенокошение они считают притесением со стороны
заводоуправления»14.

Отношение к землепользованию как необходимому компоненту быта (хотя
зачастую второстепенному источнику доходов семей горнозаводских
мастеровых) являлось основой известной характеристики уральского
рабочего как «привязанного» к своему заводу.

Другие стереотипы его социального поведения на рубеже XIX – XX вв. –
боязнь обратиться к иной более выгодной сфере деятельности или смены
заводской профессии/квалификации; согласие в условиях кризиса получать


38

сокращенную заработную плату в системе так называемых «гулевых
дней», но не покидать завод; неприятие чужаков – «пришлых» рабочих –
давали основание современникам сравнивать уральского рабочего с
«улиткой, присосавшейся к своему камню» и определять причины подобного
положения: наличием «болезней» горнозаводской промышленности, диагноз
которых – «задержанное промышленное развитие»15. В этой характеристике –
своеобразная констатация консервации различных черт локального мира
горнозаводской промышленной культуры, сохранившейся в силу
незавершенности процессов индустриальной трансформации, а на этом фоне –
незавершенности разложения горнозаводского сословия и «задержанного»
процесса формирования в его среде рабочего класса.

Специфика социальной психологии уральского мастерового выразительно
проявилась в его отношении к заводу, заводчику, заводской администрации,
наконец, к самому себе как части горнозаводской системы. В этой области
можно наблюдать эволюцию взглядов горнозаводского рабочего, постепенно
изживавшего черты патерналистского сознания. Но этот процесс не
завершился к началу ХХ в.

Отношение к заводу формировалось как к единственно обжитому заводским
населением островку общеуральского мира. Заводские люди редко покидали
пределы «своего» завода-поселка и выходили в пространство других
культур. Лишь форс-мажорные обстоятельства заставляли мастеровых иногда
отправляться в близлежащий город, часто отстоявший от заводов на десятки
и сотни верст. Исключение составляли отдельные заводы, располагавшиеся у
непосредственных границ немногочисленных уральских городов. Их
население активнее вступало во взаимодействие с горожанами и перенимало
элементы городской культуры. Но для основной массы горнозаводского
населения не только город, но и соседний завод, также нередко
располагавшийся на далеком расстоянии, представлялся иным «чужим» миром.
«Свой» завод являлся родным, понятным. Рабочие ощущали не просто свою
причастность к нему, а как бы «растворялись» в его хозяйственном
организме. Осознание, что все «в заводе» сделано их усилиями,
дополненное наличием патриархальных представлений о праве собственности,
стирало в их сознании границы между «моим» и «не моим»: в
горнозаводской среде сложился феномен, который можно обозначить как
«наивное воровство». Известный горный инженер-металлург В.Е.
Грум-Гржимайло, вспоминая о нравах в Нижнетагильском округе, писал:
«Крепостные работали и управляли заводами. Они были демидовскими.
Демидовское добро брали и не считали это грехом. Рабочий всю жизнь
делает железо, льет чугунные отливки. Убедите его, что взять кусок


39

железа или отлить себе сковородку – воровство!»16. Этот феномен
более понятен в силу и других причин, коренящихся в природе
горнозаводской системы. Поместно-натуральный тип ее хозяйствования не
предполагал развития рыночных отношений. Остатки этой системы во второй
половине XIX в. приводили к тому, что в заводском поселке просто нельзя
было купить ни железо, ни сковородку.

Одновременно в отношении к заводу сложились не только чувства родства с
ним, но и протестные ощущения, живущие еще со времени прямого
«заводского насилия». Во второй половине XIX – начале ХХ вв. подобные
настроения усиливались в условиях периодического погружения уральской
промышленности в состояние кризиса. Последний обострял социальную
напряженность, придавал специфические черты «рабочему», «земельному»
вопросам в горнозаводских округах. Отсутствие эффективных социальных
программ, тяжелые условия труда и низкий уровень жизни порождали чувство
отчуждения от «своего» завода, о чем свидетельствует заводской
фольклор:

Распроклятый наш завод

Перепортил весь народ:

Кому палец, кому два,

Кому по локоть рука…

…Все забота, да работа

До тяжелого до пота.

Она сушит молодца,

Эх, до самого конца17.

Простой здравый смысл и социальный опыт пореформенного времени позволил
уральским рабочим в начале ХХ в. создать «фольклорно-поэтический» образ
своего места в горнозаводской системе как закрытом локальном мире:

Заперты мы на заводе

Тяжелой неволей:

Много долгу на народе,

Всяк себе не волен.

Никуда нам нет пути –

Ни уехать, ни уйти.

Управитель это знает,

Ними лихо помыкает18.

Негативное восприятие «родного» завода и критическое отношение рабочих к
самим себе, выраженное приведенной частушкой, можно рассматривать как
квинтэссенцию народной саморефлексии. Она точно выражала,


40

предвосхитив то, что составляло научные выводы как современников,
так и современных ученых, а именно оригинальную черту уральских рабочих –
«дешевых» и «привязанных» до начала ХХ в. к заводу.

Осознание своей «особности» и закрытости подтверждается любопытными
свидетельствами о характере фольклорных традиций. Его знатоки
утверждали, что частушки различных заводов «резко различаются между
собой», а если, что было редко, одинаковые частушки встречались, «то
всегда в более или менее измененном виде, причем новые вариации всегда
отмечали какую-нибудь новую черточку в складе заводской жизни, присущую
только данному заводу»19.

Образ завода в сознании горнозаводских рабочих был тесно связан с образом заводчика, заводской администрации.

В XVIII в. в условиях «культурной катастрофы» преобладало враждебное
отношение к заводовладельцу. Завод еще был «чужим». Не случайно XVIII
столетие можно назвать «бунташным веком» применительно к Уралу. Размах
«пугачевщины» в регионе и в его горнозаводской зоне во многом
объясняется реакцией еще не «укорененного» заводского населения на
переживаемую «культурную катастрофу».

В первой половине XIX в. патерналистская политика преодолевает
абсолютную враждебность заводских людей к владельцу завода.
Попечительские меры формируют в их глазах образ хозяина-благодетеля,
заводчика-заботливого помещика. Для части заводовладельцев, тех, кто
проник в культурную среду образованной аристократии, патернализм
превратился в своего рода идеологию, давшую ростки благотворительности
разного типа. Особенно характерными в этом отношении являлись потомки
первых Демидовых.

Формирующееся горнозаводское население, втянутое в культуру
патернализма, как бы возвращалось в психологическую атмосферу знакомого
прежде аграрного мира, что содействовало умиротворению настроений в его
среде. Идейные установки новой политики содействовали к тому же созданию
иллюзии социальной гармонии между хозяином и работником. Но
заводчик-помещик в рамках патерналистского политического курса выработал
свои особые стиль и культуру жизни. Значительная часть
заводовладельцев, в том числе вышедших из среды третьего сословия –
потомки Демидовых, Яковлевых, Турчаниновых, Твердышевых-Мясникова и др. –
именно в это время окончательно укоренились в аристократической среде и
дистанцировались от заводов и управления ими. Жили и управляли
издалека. В этих условиях формируется оригинальный культурный феномен
деловой переписки заводчика с заводской администрацией, представляющей
своеобразную модель «дистанционного управления» заводами.


41

В этих условиях в сознании мастеровых заводовладелец приобретал
абстрагированный и мифологизированный образ. Основные отношения с
заводом, в том числе социально напряженные, осуществлялись через
взаимодействие с местным заводским начальством, которое в рабочей среде
воспринималось, как правило, с критически-негативных позиций.
Заводовладельца же издалека уважали, любили по формуле «вот приедет
барин, барин нас рассудит». Но барин приезжал редко, не бывая на своих
заводах десятилетиями. Его посещения воспринимались заводским
сообществом как праздник. На заводах сформировался свой церемониал
встреч и проводов высокого гостя. Картинные описания этих событий можно
найти в исторических романах – например, в «Каменном поясе» Е.А.
Федорова, «Горном гнезде» Д.Н. Мамина-Сибиряка и др. Эта традиция
выражения «любви» к заводчику сохранялась в отдельных округах до рубежа
XIX – XX вв. Газета «Урал» писала, вероятно не без иронии, о «взрыве
восторга и бесконечной признательности к отцу-благодетелю», которые были
вызваны у лысьвенских рабочих в связи с приездом их заводчика П.П.
Шувалова, посетившею завод в 1897 г. через 18 лет после предыдущего
приезда20.

Вместе с тем у заводского населения в это же время формируется и новое –
критическое отношение к своим хозяевам. Формула «распроклятый наш
завод» выливалась в соответствующих характеристиках его владельца.
Немало фольклорных произведений XIX – начала ХХ вв. было посвящено
Демидовым, превратившимся в своеобразный символ горнозаводского
предпринимательства в России, нередко идеализируемым в современной
популярной литературе. Одна из уральских песен отражала
горько-ироническое и обличительное одновременно отношение к одному из
представителей «поздних» Демидовых:

Ох, Демидов уж умен, уме, умен

И за это он начальством отличен.

Получил он званья итальянские,

Отнял он леса крестьянские.

Обзавелся гувернантками

Мамзелями-итальянками.

На гроши наши рабочие

Шьет наряды им хорошие.

Он кручинушки не ведает,

По три раза в день обедает,

А на приисках рабочие

Пески моют дни и ночи.

Щи хлебают с тухлым мясом,


42

Запивают кислым квасом.

Заработают какие-то гроши

И несут в кабак четвертаки.

Ох, и сколь народ наш дураки,

Только сказывать нам будто не с руки21.

Еще откровение в рамках негативного отношения характеризовались Демидовы в другой песне:

Вот Тагил завод хороший

Всем на загляденье,

А хозяева уж плохи

Всем на удивленье.

Вот закрыли рудник Медный,

Дескать, много в нем воды,

Вот закрыли завод Выйский –

Нельзя робить без руды.

Пройдет месяца четыре,

Откачают воду всю,

И народу с голодухи

Поубавит под весну.

Экономию хозяин пропустит

Он за карточным столом

И потребует еще мильончик:

- Высылайте-де, он мой22.

И в том и другом произведении мастеровые с позиций здравого смысла
ставят актуальный и для них самих, и для всей горнопромышленности вопрос
о рациональном использовании доходов заводчиков. А по большому счету
фольклор как бы ставит под сомнение рациональность самой системы
заводовладения, которую мы называем горноокружной. Примечательны при
этом не только обличения заводовладельца, но и прямая самоирония,
отражающая эволюцию самосознания горнозаводских рабочих.

Осуждающий взгляд на «своего» заводчика передал П.П. Бажов в
очерках-воспоминаниях о дореволюционном быте Сысертских горных заводов.
Он проявился в комментировании рабочими дорогих нарядов владельца
заводов Д.П. Соломирского и его жены. Обсуждая пышный тюрнюр последней,
они между собой замечали: «Видал зад-то? – Подушка ведь. Известно. – В
подушку-ту эту и робим!»23. П.П. Бажов рисует также их
«добродушно-пренебрежительное» отношение к Д.П. Соломирскому: «Про него
мастеровые говорили: «Митрий Павлыч у нас душа-человек,


43

только в заводском деле “тютя”». Ему дали заводскую кличку «наш
Пучеглазик»24. В семантическом строе этих определений отражалась как
привычка к «своему», «родному», так и осознание черт хозяина,
отклоняющихся от стандарта профессиональных качеств предпринимателя.

Идеализированный образ заводовладельца времени «развитого патернализма» в
пореформенный период, несомненно, начал разрушаться В.Е.
Грум-Гржимайло, отмечая традиционную связь рабочих и заводчика: «…они
(рабочие) считали заводы своими и барина Демидова своим. Его содержали, а
сами кормились…», в то же время подчеркивал, что в заводской среде
«смеялись» над Демидовыми, над их «дырявыми карманами», поскольку они
беззастенчиво обворовывались своим ближайшим окружением. «Демидовы –
неизбежное зло», но они давали работу тысячам людей, что заставляло
мириться с этим фактом, считал В.Е. Грум-Гржимайло25.

Заводовладельцы и горнозаводское население, как ни полярны были их
интересы, представляли мир одной – доиндустриальной культуры.
Представителям иных культурных слоев непросто было сжиться с этой
средой. Настороженное отношение мастеровых к «чужим», как правило, не
создавало основы для социопсихологического и культурного
взаимопонимания. Представители «образованных» слоев общества в лице
инженеров, врачей, учителей и др. воспринимались как «пришельцы» из мира
иной (чужой) культуры. Этим, вероятно, можно объяснить настороженное и
даже враждебное со стороны мастеровых отношение к большинству инженеров и
отсутствие желания последних вникать в проблемы рабочей среды. В.Е.
Грум-Гржимайло констатировал: «Среди моих товарищей, уральских
инженеров, я встретил гораздо больше врагов уральских мастеровых, чем
друзей, хорошо об них говорящих»26. Но сам автор этих строк представлял
исключение, поскольку сумел создать себе в мастеровой среде «авторитет
администратора», позволявший ему в годы первой революции «быть
укротителем в клетке львов», умиротворявшим беспорядки мастеровых. В.Е.
Грум-Гржимайло подчеркивал, что рабочие ценили только тех, кто проявлял
высокий профессионализм в заводском деле и не прощали инженеру
опрометчивых технических решений. Ему, одному из немногих, удалось не
только завоевать авторитет среди рабочих, но и найти «родство душ» с
ними: «…В русском рабочем я встретил того идеалиста, того же энтузиаста,
того же бессребреника, каков я сам, и я сам полюбил его всем
сердцем»27. «Драгоценными качествами уральского рабочего» известный
металлург считал чувство родства рабочего к заводу: «завод наш, он нас
кормит; для него нельзя не постараться». Всех, кто относился к заводу
таким же образом рабочие воспринимали как «своего»28. Поэтому В.Е
Грум-Гржимайло, являясь редким исключением, был


44

включен мастеровыми в эту категорию. Чаще же к инженерам относились
как к представителям всей заводской администрации – с грубо выраженным
чувством ненависти и презрения:

Инженеру Покатило

Паром рыло обварило.

Жалко нам, ребята-братцы,

Что всего не окатило.

Прозвища, самобытные обозначения представителей многоярусной системы
заводского управления сами по себе дают представление не только об
отношении мастеровых к должностным лицам, но и фиксируют социально
напряженную атмосферу, заводской жизни. По свидетельству П.П. Бажова
сысертские рабочие наградили управляющих заводами кличками – «Палкин»,
«прошедший высшую школу пьяного дела и изучивший потаенные ходы взятки»,
«Воробушек», который в производстве «не шиша не понимал», «Кузькино
Отродье», прославившийся экономическими нововведениями, приведшими к
грошовым заработкам рабочих, что вызвало у последних негодование29.

Всех служащих называли «приказеей». В их иерархии выделяли «сударей» –
управителей, управляющих, надзирателей заводов, смотрителей и т.д.
«Присудари» – люди конторского труда. К ним примыкало мелкое заводское
начальство, называемое «шошей»: уставщики, надсмотрщики, надзиратели
цехов и т.п. Особую категорию составляли расходчики, которых «неизменно
называли собаками». «Кричными жомами» называли приемщиков угля, руды,
дров, железа и пр. От них зависел учет выработки рабочих30.

Нарастание социальной напряженности в горнозаводском регионе в условиях
модернизационной трансформации вовлекало горнозаводское население в
новую волну «культурной катастрофы». Со второй половины XIX в. начался
очередной период социальных движений, усложненных
социально-политическими идеями и общей палитрой политических движений в
России.

В горнозаводской среде произошло, с одной стороны, возрождение различных
форм протестной культуры, восходящих к традиционному сознанию в виде
активных действий – бунтов, погромов, убийств, а также пассивного
сопротивления – организации ходоков, обращения с жалобами и прошениями в
различные инстанции и др. С другой стороны, в движения социального
протеста проникли «интеллигентские» формы – кружки, объединения,
агитация и пр., идеи политических партий. Все это выражалось в сложном
переплетении старого и нового опыта, что мало еще изучено с позиций
«новой» социокультурной истории и исторической психологии.


45

Ограничусь одним примером, характеризующем историческую память
уральских рабочих, своеобразно отреагировавшую на события 1905 г.
Информатор-мемуарист в нашем примере – старый рабочий Ревдинского завода
Д.Н. Криночкин, оставивший свои воспоминания в 1960 г.(31). Его дед был
свидетелем знаменитого восстания ревдинских углежогов в 1841 г. В 1905
г. под впечатлением «кровавого воскресенья» рабочие решают собрать
деньги и построить памятник жертвам восстания 1841 г. Хотя этого
реализовать не удалось, но сама попытка являлась любопытным выражением
«связи времен», свидетельствовавшая о неразрывном соединении в сознании
рабочих понятий «социальной несправедливости» вне исторического
контекста и тяготении «коренного» заводского люда к традиционным формам
протеста.

Опираясь на вышесказанное и осознавая, что, как рассмотренные сюжеты,
так и не затронутые здесь вопросы, еще потребуют творческих усилий для
характеристики социокультурных аспектов уральской истории в
предположенном ракурсе, подведу некоторые итоги.

«Локальный мир» горнозаводской культуры – уникальное явление,
формировавшееся в переломную эпоху российской истории в условиях
начавшихся (условно – с XVIII в.) социокультурных и
технико-экономических трансформаций. В этой культуре запечатлился
общероссийский опыт драматического перехода от традиционного образа
жизни к современному, от доиндустриального к индустриальному обществу.

Горнозаводская культура – одна из субкультур в системе многообразного
опыта, пережитого различными социокультурными группами России.



Примечания

1. Анциферов Н.П. Краеведный путь в исторической науке. (Историко-культурные ландшафты) // Краеведение. 1928. № 6. С. 32.

2. Архангельский С. Локальный метод в исторической науке // Краеведение. 1927. № 2. С. 185.

3. Пиксанов Н. Областной принцип в русском культуроведении // Искусство, 1925. № 2. С. 90.

4. Гомаюнов С.А. Местная история: проблемы методологии // Вопр. истории. 1996. № 9.

5. Там же. С. 16.

6. Гольдберг Г. Самобытный капитализм // Современный мир. 1910. № 2. С. 48.

7. Змеев И. Нижне-Сергинский завод // Пермские губернские ведомости. 1866. № 8.

8. Холщевников Е. Из Нижне-Сергинского завода // Пермские губернские ведомости. 1877. № 8.


46

9. См.: Пермские губернские ведомости. 1869. № 5; 1870. № 28.

10. См.: Пермские губернские ведомости. 1860.№ 16; 1865. № 69; 1869, № 49.

11. См.: Железкин В.Г. Патернализм в государственной промышленности
Урала в XIX в. // Металлургические заводы и крестьянство. Екатеринбург,
1992.; Неклюдов В.Г. Эволюция крепостничества в горнозаводской
промышленности Урала в конце XVIII – первой половине XIX в. // Урал в
прошлом и настоящем. – Екатеринбург, 1998.; Дашкевич Л.А. Социальная
политика горного ведомства на Урале в первой половине XIX в. //
Уральский исторический вестник. – Екатеринбург, 2000. № 5-6.

12. Белов В.Д. Исторический очерк уральских горных заводов. – Сиб., 1896. С. 70.

13. Детальнее см.: Алеврас Н.Н. Горнозаводское население Урала: традиции
свободного землепользования (1861 – начало ХХ века) //
Социально-политические институты провинциальной Росси (XVI – начало ХХ
веков). – Челябинск, 1993.

14. Алеврас Н.Н. Указ. соч. С. 67.

15. Озеров И.Х. Горные заводы Урала. – М., 1910. С. 236.

16. Грум-Гржимайло В.Е. Я был тем муравьем, который понемногу сделал
большое дело… Из жизни металлурга, рассказанной им самим. Екатеринбург,
1994. С. 21-22.

17. Белорецкий Г. Заводская поэзия // Рассказы и повести дореволюционных писателей Урала. – Свердловск, 1956. С. 421.

18. Там же. С. 422.

19. Там же. С. 421.

20. Лысьвенский завод // Урал. 1897. 19 сентября.

21. Крупянская В.Ю., Полищук Н.С. Культура и быт горнозаводского Урала. Конец XIX – начало ХХ в. – М., 1971. Приложение.

22. Там же.

23. Бажов П.П. Уральские были // Малахитовая провинция. – Свердловск, 2001. С. 305.

24. Там же. С. 304.

25. См.: Грум-Гржимайло Е.В. Указ. соч. С. 15-16.

26. Там же. С. 36.

27. Там же. С. 40.

28. Там же. С. 19.

29. Бажов П.П. Указ соч. С. 306-311.

30. Там же. С. 315-316.

31. См.: Ревдинские были. Из истории Ревдинского метизно-металлургического завода. – Свердловск, 1960.