Вы здесь

    • You are here:
    • Главная > Репрезентация: дефиниция или метод?



Репрезентация: дефиниция или метод?

 Проблемы культурно-исторического процесса северокавказского региона представляют большой интерес для исторической науки. На каждом этапе своего развития история этого региона является, прежде всего, историей людей его населяющих и их взаимоотношений друг с другом и с окружающим миром. Человек существует в искусственно созданном им мире культуры, развивающемся в контексте исторического процесса. Совершенно очевидно, что культура не всегда первична, и, в определенных случаях, именно исторические события являются импульсом для культурного процесса. Так, например, народы Северного Кавказа стали широко применять шелковые ткани благодаря перемещению трассы Великого Шелкового пути на перевалы Кавказского хребта, в обход Ирана, лишившего Византию возможности использовать известные восточные дороги. Уровень экономического производства у алан в VII-IX вв. был таковым, что только количество шелковых тканей в костюме, являвшихся предметом роскоши, при идентичности остального инвентаря могло указать на социальную дифференциацию общества.

Следуя традиционному взгляду историка, можно рассматривать происходящие на Северном Кавказе события как уникальные и никогда не повторяющиеся, в которых культурные явления будут выступать лишь фоном их сопровождающим. Напротив, если в качестве основной доминанты исследования выступает определенное культурное явление, исторический процесс зачастую предстает лишь в качестве последовательной сменяемости культурных форм. Между тем вполне очевидно, что некие культурные явления, обладающие внутренней структурой, могут быть рассмотрены непосредственно как историко-культурные феномены в контексте событийной истории, что позволит установить инвариантные связи между историческими и культурными явлениями.

Для решения этой проблемы существуют разнообразные источники и их комплексы. Однако необходимо выработать новую методику применения этих источников, позволяющую выявить их не использованные или мало использованные до сих пор аспекты. Одним из таких методов нам представляется исследование определенного культурного явления, в котором с большой яркостью могут отразиться исторические процессы.

63


Мир культуры многообразен, и в общих чертах его можно квалифицировать как нерасторжимое единство материальных и духовных ценностей, выраженных в различных модусах культурной организации действительности: религии и идеологии, социальном устройстве общества, экономике, политике, искусстве, науке и жизненных формах, воплотившихся как в материальных (костюм, вооружение, жилище, его архитектура и внутреннее убранство, транспортные средства и др.), а так же в нематериальных явлениях (язык, фольклор, правовые отношения, связанные с полом и возрастом, семейным положением, общественно-социальным статусом, религиозные представления, искусство, научные теории и т.п.).

Конкретная историко-культурная информация содержится в артефактах, составляющих содержание культурной формы. Различные культурные формы в зависимости от их утилитарных и символических функций, по-разному отражают свойства объективного мира, то есть по-разному репрезентируют историческую действительность: от условий изготовления и применения каменных орудий труда до представлений об универсуме, выраженных в архитектуре и убранстве храмов. Набор вооружения, происходящий из могильника, например, может служить источником для репрезентации состава войска, способов ведения боя, социальной стратификации дружинников и т.п., но не является четким этническим маркером. Орудия труда не выявляют религиозной принадлежности. Культурной формой с наибольшей полнотой отражающей материальную и духовную реальность своего существования, изменяющейся в исторической действительности, нам представляется костюм.

В литературе история костюма предстает, как правило, описанием последовательной смены форм, материала, декора и убранства. Такой уровень исследования не просто имеет право на существование, но и необходим, так как на нем должны строиться все последующие подходы к анализу костюма. Но в советской этнографической науке и в тех археологических исследованиях, которые были связаны с изучением артефактов в той или иной степени характеризующих костюм, обнаруживается главная тенденция к накоплению материала. В большинстве работ отчетливо прослеживается идея о том, что различия в этнических, культурных, хронологических основаниях анализируемых комплексов являются показателем новизны и актуальности исследования. Все они, в конечном итоге, стремятся подчинить исследуемый материал идее развития знания о выбранном предмете вширь. На первый взгляд, широкий охват в исследованиях костюмных комплексов, как явлений разнообразных культур, можно рассматривать как положительное стремление не оставляющее белых пятен на историко-культурных картах. Но с другой стороны, что кажется особенно актуальным

64


при сегодняшнем уровне развития науки, такое разнообразие материалов в исследованиях лишь приобретает видимость различия, так как каждый раз оно осуществляется по заданной формуле, ограничивающей анализ, как правило, очевидными параметрами.

Анализ костюма ограничивается использованием эмпирических возможностей и не ведет к проблематизации исследований. Эта тенденция имеет место в ряде гуманитарных наук, которые «фиксируют внешние аспекты отношения к объекту и выдают это за «объективную картину понимания»1. Отдельные авторы, исследующие костюм, не могли ограничиваться только его описанием. Среди таких исследований можно проследить попытки выделить те или иные моменты, в которых костюм рассматривается не только как объект описания, но и как источник, отражающий отдельные модусы действительности или их элементы, названные основателем феноменологии Эдмундом Гуссерлем «жизненным миром» – «Lebenswelt»2. К сожалению, количество таких работ ограничено, и подчеркивает то, что принятая в отечественной науке методика исследования костюма не исчерпывает возможностей этой культурной формы как культурно-исторического источника.

Если рассматривать костюм как культурную форму в качестве модели исторической действительности, то должен существовать некоторый способ (метод) реконструкции исторической действительности, обеспечивающий определенное приближение к фактической ситуации. Таким способом нам представляется метод репрезентации, основанный на основных направлениях герменевтико-феноменологической традиции, рассматривающей артефакт как факт истории и культуры. Предлагаемая методика репрезентации, основанная на этой традиции, позволяет реконструировать материальный и социально-культурный фон, объективированный в артефакте. Но, прежде всего, следует установить статус понятия «репрезентация».

Понятие репрезентации занимает достаточное место в философской теории познания, основывающейся на посылке, что разум различает только ментальные образы, которые и рассматриваются как репрезентации материальных объектов, находящихся вне разума, но не сами объекты. Исследователи событийной или культурной истории используют понятия репрезентации и репрезентативности в тех случаях, когда необходимо подчеркнуть ранг описываемого явления. Например: «Видимо один из самых реперезентативных образчиков монгольских поясов, связанных с парадной охотой, найден на Северном Кавказе в урочище Гашун-Уста»3. Речь идет о золотом поясном наборе, связанном с принадлежностью к воинской ветви Батыевой семьи, как показателе включенности индивида в политико-культурную систему Золотой Орды. Или: «…пройдя все этапы церемониала ханского парадного застолья, мы убеждаемся, что в стенах дворца побеждает

65


репрезентативность действия. Само дворцовое празднество, теряя обаяние непосредственности, приобретает черты жесткой режиссуры. Застолье перерастает здесь в ритуал, лишенный импровизации, а пир превращается в скучный спектакль лицемерных масок»4. Понятие репрезентативности в данных контекстах определяют своеобразие предмета и явления, обладающих ярко выраженными особенностями, являющимися показательными объектами, дающими возможность составить представление в целом о семантике монгольских поясов или о характере монгольского дворцового праздника.

Таким образом, из первого смыслового значения понятия «реперезентативность» – «показательный», «характерный», вытекает его второе значение: «мера возможности восстановить, воспроизвести представление о целом по его характерной части или мера возможности распространить представление о части на включающее эту часть целое». В таком контексте понятие «репрезентативности» широко распространено в эмпирических исследованиях, носящих, главным образом, статистический характер. Например, в биологии или социологии, когда результаты определенной выборки распространяются на всю генеральную совокупность. Очевидно, что этот подход вполне правомерен для исторической науки, в особенности для тех ее направлений, которые изучают бесписьменные культуры. В последних основными источниками, представляющими мир древнего человека, являются культурные формы и артефакты, составляющие их содержание, которые, по существу, представляют собой выборочную совокупность, отражающую уровень материальной и духовной культуры, и состояния общества.

В конечном счете, исследование артефактов имеет целью реконструкцию реальности, в которой они бытовали. «Так или иначе, – отмечает доктор исторических наук М.А. Барг, – писать историю во все времена означало поместить «события» в контекст, соотнести их как части с целым»5. Таким образом, исследователи прошлого по существу стоят перед проблемой его реконструкции, основываясь на изучении разного рода источников. Однако какими бы полными и достоверными не были эти сведения, восстановление собственно исторической реальности невозможно, и работа исследователя сводится, главным образом, к вербальному моделированию историко-культурных процессов или событий. Модель реальности всегда отлична от самой реальности: «Восстановленная, возвращенная из отчуждения жизнь не тождественна жизни изначальной. За время отчуждения она обрела, по меньшей мере, вторичное бытие образования», – отмечает ведущий представитель философской герменевтики середины ХХ века Ханс Георг Гадамер6. Модель исторической реальности может быть выражена различными средствами как повторение (репродукция,

66


воспроизведение, воссоздание) первоначального события или явления замещающего, представляющего, репрезентирующего реальность.

Следовательно, в семантическом поле понятий «репрезентативность» и «репрезентация» выделяются два различных смысла. Репрезентативность определяет наиболее характерную, показательную часть целого, отражающую его свойства. Репрезентация является представительством того, чего нет в наличии – моделью. При этом обе дефиниции объединены общей этимологией, восходящей к понятиям «сущность», «существенный», «неотъемлемый», «основной». Таким образом, репрезентация это – интенционная модель (повторение, ре-продукция), замещающая реальность, а репрезентативность – качества объекта, отражающие сущностные, основные, существенные характеристики реальности.

Следует ли ограничить использование понятий «репрезентация» и «репрезентативность» в историческом исследовании как дефиниций, позволяющих отграничить ряд изучаемых объектов, выбранных в качестве наиболее исторически информативных от остальных, обладающих меньшей долей характерных свойств моделируемой действительности или способ, посредством которого мы моделируем реальность, можно рассматривать как метод построения и обоснования этой модели?

Американский философ Макс Вартофский довольно широко определяет возможности репрезентаций как моделей в естественных науках, в теориях восприятия и познания, в искусстве, которые позволяют рассматривать их как формальные структуры, онтологические утверждения о природе вещей, эвристические конструкции, предполагающие варианты структурирования человеком понимания мира и самого себя7. Считая, что «в односторонних манифестах классических философских систем – материализма («бытие определяет сознание») и идеализма («сознание определяет бытие») – отсутствует ответ на решающий вопрос: «Каким образом?»8, М.Вартофский определяет репрезентацию как специфически человеческий способ познания9. И, таким образом, в концепции Вартофского репрезентация предстает как метод когнитивного присвоения мира. Концепция американского автора охватывает ряд широких проблем теории познания, связанных с понятием моделей, ролью репрезентаций и моделирования в формировании у человека механизмов восприятия и познания, философских концепций, формирующих человеческое понимание мира и понимание человеком собственных возможностей восприятия и познания, моделей в искусстве и искусства как модели определенного типа практики и так далее. Ряд положений, представленных в концепции Вартофского имеют в своей основе герменевтико феноменологическую традицию, хотя исследователь и не говорит об этом.

67


Трактуя модель как избирательное абстрактное копирование человеком определенных свойств мира, Вартофский рассматривает модель как конструкцию, в которой человек располагает символы своего опыта или мышления таким образом, что в результате получается систематизированная репрезентация этого опыта или мышления как средство их понимания или объяснения другим людям10, то есть репрезентация рассматривается им как системный объект. Эта мысль гораздо ранее Вартофского была высказана немецким протестантским теологом и философом, оказавшим большое влияние на развитие философской герменевтики Фридрихом Шлеермахером, полагавшим, что для понимания целого необходимо понять его части, но для понимания частей необходимо иметь представление о целом11. Понятие целостности и системности культурного феномена лежит в основе смысла герменевтического круга: «всеобщее содержит в себе каждый отдельный момент текста, а каждый отдельный его момент содержит в себе всеобщее. Постигая всеобщее, мы постигаем и все отдельное, все частности, и наоборот»12. Взаимодействие частей и целого в рамках знаковой структуры является постулатом системного характера герменевтического метода: «…целое следует понимать исходя из частного, а частное – исходя из целого», – констатирует Х.- Г. Гадамер13.

Тезис Вартофского о том, что первым шагом на пути создания репрезентаций является производство артефактов, основывается на принятом в культурологии определении артефакта как любого искусственного образования, как физического, так и идеационного, созданного для функционирования в специализированных сферах культуры: «Сюда входят и формы социальной организации и взаимодействия, и язык, и формы технологии, и навыки труда. Производство артефактов с целью их исследования является одновременно и производством репрезентаций в том смысле, что артефакты не только находят свое применение в нашей деятельности, но и отражают, представляют, репрезентируют те формы деятельности, в которых они производятся или применяются, … подобные внешние репрезентации основываются на первичной, базовой деятельности по производству жизни вида и являются предпосылкой для, так называемых, внутренних репрезентаций, то есть рефлексивной деятельности воображения, мышления, созидательного целеполагания, которые представляют собой эволюционирующие особенности человеческого познания»14.

Подчеркивая, что «репрезентация» имеет место в нелингвистических артефактах в той степени, в какой они являются символами или частями символов, в которых артефакты представляют значения, намерения, отношения и так далее … и репрезентируют для нас формы практики, связанной с их производством и использованием»15, Вартофский, безусловно,

68


опирается на герменвтическй подход, который до него был акцентирован российским исследователем Ю.Б.Боревым в контексте системного характера герменевтического понимания: «Понять можно лишь знаковую систему, которая ранее была наделена смыслом. Наделены смыслом продукты человеческой деятельности, то есть феномены материальной и духовной культуры. Они все воплощают в себе мысли, чувства, цели человека, и поэтому могут стать объектами понимания»16.

Связывая репрезентацию с намерениями субъекта, М.Вартофский тем самым определяет репрезентирование как целеполагательную деятельность субъекта, которую исследователь называет интенциональной деятельностью. Интенциональность, как свойство герменевтического подхода к истолкованию источника рассматривается в работах основоположника герменевтического направления Э. Гуссерля17. Современный французский мыслитель Жан-Франсуа Лиотар в работе «Феноменология» подчеркивает, что положение об интенциональном характере сознания являлось ключевой позицией учителя Гуссерля Брентано: «сознание всегда есть сознанием о чем-то, другими словами сознание интенционально. Если мы переместим этот подход на уровень эйдетики, то это означает, что всякий объект вообще, сам эйдос, вещь, понятие и так далее, есть объект для сознания, так что следует описывать способ, каким я знаю объект и каковым объект есть для меня»18. К.А Свасьян помещает понятие интенциональности среди ключевых дефиниций в «справочник феноменолога»19, особо отмечая что «цель интенционального анализа сводится не просто к предмету в его актуальной данности, но ко всему смысловому горизонту предмета, на котором он воспринимается не в модусе «здесь и теперь», а как полюс идентичности, или магнит, притягивающий к себе всю сумму собственных интенциональных импликаций, которые суть не что иное, как предначертанные потенциальные возможности его конструирования»20. «Горизонт», строго говоря, и есть сам предмет, взятый в смысловом пределе и телосе его сущностных характеристик»21.

Декларируя, что «все что угодно может быть моделью всего чего угодно»22 Вартофский, между тем подчеркивает, что «Лишь некоторые вещи мы отбираем и используем в качестве моделей других вещей. Этот отбор происходит на основе определения релевантных свойств, которые связывают эти вещи между собой»23. Смысловое соответствие между информационным запросом и полученным сообщением у Вартофского напрямую связано с интенциональными свойствами репрезентации: «…если релевантность ограничена намерениями и универсумом рассуждений человека, то именно мы и должны произвести отбор из всего многообразия

69


имеющихся у объекта свойств – тех из них, благодаря которым между двумя сущностями устанавливаются модельные отношения… Любая сущность может рассматриваться как модель другой тогда и только тогда, когда мы можем выделить общие для них релевантные свойства, то есть свойства, благодаря которым одна сущность похожа на другую»24.

Макс Вартофский справедливо заметил, что природа познания и природа когнитивного присвоения мира изменяется с ходом истории: « Тот способ, каким мы получаем знания, меняется по мере изменения форм социальной и технологической практики и форм социальной организации»25.

Таким образом, информационное поле фона, контекста, «жизненного мира» или «горизонта» зависит не только от намерений субъекта, но и от смыслового содержания объекта, и возможностей науки.

Исследование культурной формы с наибольшей полнотой отражающей явления материальной и духовной культуры, развивающейся в контексте исторического процесса, и составляет содержание репрезентационного метода.

Основой репрезентации являются культурные формы и артефакты, составляющие их содержание. Как культурная форма костюм представляет собой совокупность одежды, головного убора и обуви, отражающих, главным образом, его утилитарные функции, а так же убранства (отделка одежды аппликацией, вышивкой, нашивными бляшками и т.д., пояса, украшения, амулеты, оружие, косметика, прическа), которое превращает утилитарный комплекс в образно-семантическую систему. К костюму могут относиться так же аксессуары (сумочки, кошельки, туалетные принадлежности и т.д.), то есть набор предметов, дополняющих костюм, но семантическая значимость которых, в контексте комплекса сведена к минимуму, и их наличие или отсутствие не нарушают структуры костюмного ансамбля. При этом понятие костюма как «культурной формы» являясь комплексом присущих объекту признаков, отличается от конкретных костюмных комплексов, которые в определенной культурно-исторической реальности представляют собой артефакты. Материальные и идеальные свойства артефактов определяют их как фундаментальные составляющие культуры.

Очевидно, что в комплексе костюма не все элементы являются системообразующими. При отсутствии отдельных элементов убранства костюмный комплекс будет носить некую долю условности, а в его текстовом поле, соответственно, появятся информационные лакуны. Между тем, отсутствие информации о базе костюма – одежде не позволяет вообще реконструировать костюмный ансамбль. Таким образом, рассматривая только элементы костюма, находящиеся вне комплекса, мы имеем дело лишь с фрагментами информации. В данном случае можно говорить лишь об элементах

70


костюма или его убранства, употребление же рядом археологов понятия костюм, применительно к отдельным артефактам, не корректно26. Попытки отдельных авторов изобразить предполагаемые ими формы одежды, основывающиеся лишь на месторасположении тех или иных элементов убранства в погребении, сродни тем письменным свидетельствам, в которых переписчик дополнил недостающие фрагменты текста собственными измышлениями. Таким образом, костюм как источник нуждается в соответствующей критике, то есть, установлении подлинности и целостности комплекса, выявлении отсутствующих или несоответствующих ему элементов, недостоверных интерполяций и тенденциозных версий.

Имея дело, главным образом с археологическими артефактами, характеризующими костюмы средневекового населения Северного Кавказа, мы встаем перед проблемой методики восстановления того или иного костюмного комплекса. Костюм древних обществ доходит до нас из погребальных памятников, как правило, не в том виде, в каком его использовали. До начала всякой интерпретации информационного содержания костюма, необходимо восстановить его целостность, то есть реконструировать конкретный комплекс. Характер реконструкции зависит от степени сохранности артефактов и количества и качества дополнительных источников (письменных, изобразительных, эпических и т. п.). В этой связи мы предлагаем три типа реконструкции костюмов27.

Если восстановление полностью основывается на первоисточнике, то есть, на артефактах, позволяющих восстановить крой одежды, ее пространственную форму, манеру ношения, комплекс убранства, реконструкцию следует считать аутентичной, соответствующей подлиннику. Когда в наличии имеются не только артефакты, но и антропологический материал, аутентичная реконструкция учитывает внешние данные обладателя костюма, а также соответствие размеров одежды параметрам костяка28. Возникает вопрос, если есть в наличии подлинный костюмный комплекс, для чего необходима его реконструкция? Происходящие из погребальных памятников костюмы, как правило, утрачивают свой первоначальный вид. Для его восстановления необходима реставрация артефактов, научное изучение, позволяющее установить характер материала, его первоначальный цвет, крой деталей и т. д. Особый интерес представляют антропологические реконструкции внешности обладателей костюмов, что значительно расширяет возможности интерпретации костюма как феномена истории и культуры.

В случае, когда в распоряжении исследователя нет артефактов, характеризующих крой одежды, но имеются достаточно подробные изобразительные материалы в совокупности с другими источниками, характеризующими пространственную форму костюма, его убранство, манеру ношения и характер

71


используемых материалов, позволяющих достоверно выполнить реконструкцию, и признать ее неопровержимый характер, речь идет об аподиктической модели. Реконструкция также является аподиктической, если она выполнена на основе отдельных артефактов, имеющих аналогии в конкретных комплексах, что позволяет реконструировать достоверный костюмный образ.

Если в наличии есть только убранство костюма или его элементы, но отсутствует системообразующая основа – одежда (головной убор, обувь), для восстановления которой нет никаких достоверных источников, речь может идти только о гипотетической реконструкции, в которой исследователь размещает имеющиеся у него артефакты в соответствии с его собственными представлениями. Возможно, что местоположение украшения, обнаруженного в той или иной части костяка, соответствует той детали костюма, которая в этом месте могла бы находится (череп – головной убор, стопы – обувь, край подола платья или край штанов?).

Однако в результате процессов, происходящих в погребениях после совершения обряда и на протяжении многих веков и тысячелетий, предметы могут быть сдвинуты с их основного местоположения, перенесены грызунами и т.п. Даже если очевидно, что украшения принадлежат той или иной части одежды, на этом только основании совершенно невозможно достоверно реконструировать ее форму. Возникает вопрос о необходимости гипотетической реконструкции. Очевидно, что предположения о том, как выглядел исследуемый комплекс костюма должно диктоваться не столько любопытством автора, сколько необходимостью объяснения выдвигаемых им гипотез. И в таком случае гипотетическая модель должна строиться на обоснованных предположениях, хотя и требующих подтверждения. Механическое размещение имеющихся артефактов на предполагаемых схематических элементах костюмного комплекса вообще вряд ли следует считать реконструкцией.

Репрезентация обладает свойствами релевантности, то есть смыслового соответствия между информационным запросом и сообщением, содержащемся в исследуемом объекте, и интенциональности, в котором следует различать намерения субъекта и исследователя.

Субъект сознательно наделяет объект определенной долей информативности, например, выражает в костюме социально-экономическую и (или) половозрастную дифференциацию. Целеполагательная деятельность субъекта отражает соотношение коллективного и индивидуального модусов культуры.

Целеустремления исследователя, заключаются в намерении извлечь из объекта информацию как сознательно в него заложенную, так и ту, которую не предполагал субъект, но которая является значимой для исследователя.

71


используемых материалов, позволяющих достоверно выполнить реконструкцию, и признать ее неопровержимый характер, речь идет об аподиктической модели. Реконструкция также является аподиктической, если она выполнена на основе отдельных артефактов, имеющих аналогии в конкретных комплексах, что позволяет реконструировать достоверный костюмный образ.


Если в наличии есть только убранство костюма или его элементы, но отсутствует системообразующая основа – одежда (головной убор, обувь), для восстановления которой нет никаких достоверных источников, речь может идти только о гипотетической реконструкции, в которой исследователь размещает имеющиеся у него артефакты в соответствии с его собственными представлениями. Возможно, что местоположение украшения, обнаруженного в той или иной части костяка, соответствует той детали костюма, которая в этом месте могла бы находится (череп – головной убор, стопы – обувь, край подола платья или край штанов?).


Однако в результате процессов, происходящих в погребениях после совершения обряда и на протяжении многих веков и тысячелетий, предметы могут быть сдвинуты с их основного местоположения, перенесены грызунами и т.п. Даже если очевидно, что украшения принадлежат той или иной части одежды, на этом только основании совершенно невозможно достоверно реконструировать ее форму. Возникает вопрос о необходимости гипотетической реконструкции. Очевидно, что предположения о том, как выглядел исследуемый комплекс костюма должно диктоваться не столько любопытством автора, сколько необходимостью объяснения выдвигаемых им гипотез. И в таком случае гипотетическая модель должна строиться на обоснованных предположениях, хотя и требующих подтверждения. Механическое размещение имеющихся артефактов на предполагаемых схематических элементах костюмного комплекса вообще вряд ли следует считать реконструкцией.


Репрезентация обладает свойствами релевантности, то есть смыслового соответствия между информационным запросом и сообщением, содержащемся в исследуемом объекте, и интенциональности, в котором следует различать намерения субъекта и исследователя.


Субъект сознательно наделяет объект определенной долей информативности, например, выражает в костюме социально-экономическую и (или) половозрастную дифференциацию. Целеполагательная деятельность субъекта отражает соотношение коллективного и индивидуального модусов культуры.


Целеустремления исследователя, заключаются в намерении извлечь из объекта информацию как сознательно в него заложенную, так и ту, которую не предполагал субъект, но которая является значимой для исследователя.

72


Наши целеустремления исследовать костюм не только как культурную форму, но выявить многообразие исторических и культурных связей, определяющих его существование в действительности, направлены на изучение костюма как системного объекта и требуют привлечения разнообразных источников, раскрывающих информацию об историко-культурных связях, которая не может быть понята только из самих артефактов. «То, что они означают, есть вопрос их толкования, а не дешифровки и дословного понимания»29.


Возможность получения скрытой в костюме информации зависит так же от возможностей науки, которые увеличиваются по мере ее развития. Так, например, сохранившаяся одежда в аланских могильниках Северного Кавказа была выполнена, главным образом, из холщовых тканей, изготовленных из кендырных волокон. Однако визуально определить характер волокна не представлялось возможным. В результате химической экспертизы было установлено, что основным сырьем для изготовления тканей служил лен. Это открыло новую страницу в истории хозяйства средневекового населения Северного Кавказа, в которой льноводство ранее не рассматривалось как статья занятий30. Методы органической химии, например, позволяют восстановить характер красителей в тканях, утративших свой первоначальный цвет, что в некоторых случаях является основанием для определения места производства текстиля.


Особенно важно для процесса познания исследуемого объекта то, что модель «одновременно является так же репрезентацией познающего субъекта: каждая модель фиксирует определенное отношение к миру или к моделируемому ею объекту и вовлекает в это отношение своего творца или пользователя. Поэтому из модели мы всегда можем реконструировать субъект моделирования – это такой индивид, который находится с миром или с другими людьми в том отношении, которое выражено в данной модели»31. Этот герменевтический подход был констатирован в работе Х.-Г. Гадамера «Истина и метод»: «…ценность какого-либо сообщения, к примеру, фактически зависит также и от того, что оно представляет собой в качестве феномена выражения. Исходя из этого, можно судить и о том, к чему стремился автор, не говоря об этом открыто, к какой партии он принадлежал, с какими убеждениями подходил к своему предмету и даже какую степень недобросовестности и неправдивости мы можем в нем предполагать»32. Интерпретация предмета исследования через его субъективную сторону является важным подходом для критического анализа исторических источников, носящих известную долю субъективизма. Это, прежде всего описания путешественников, паломников, миссионеров, – одним словом, иностранцев, описывавших новые для них культурные феномены.


73


В таких свидетельствах, как правило, фиксируется внешняя сторона явления и за рамками источника остается его внутреннее содержание. Однако анализ сведений, выбранных авторами для описания, может характеризовать их ценностные приоритеты, определяемые ментальностью и культурной принадлежностью. Такой подход к критике источников представляет культурологический интерес, так как позволяет рассматривать феномены одной культуры через критерии другой. Методический анализ предмета через изучение субъекта исследования позволит проанализировать причины внесения изменений, искажений, новшеств и т.п., например, в летописный источник переписчиком, что позволит рассматривать содержание источника в контексте его историко-культурного бытования, значительно дополняя и углубляя его содержание. Этот подход применим для анализа невербальных источников, например, изобразительных. Так, анализ изображений христианского облачения на рельефах гробницы аланского правителя XI века продемонстрировал, что художник, выполнивший изображения являлся рядовым представителем средневекового аланского населения Большого Зеленчука и был далек от христианской догматики, несмотря на принятие Аланией христианства еще в X веке. Художник передал только внешние формы облачения, отказался от изображения христианского креста на епитрахили, заменив его популярным знаком «вавилон», широко распространенным в это время на том же Кяфарском городище, где и была обнаружена гробница, изобразил священника совершающего причастие левой рукой, а не правой. Вместе с тем, близкие и понятные художнику сюжеты нартского эпоса переданы с тщательными подробностями. Наряду с другими источниками этот факт подтверждает то, что христианская догматика не проникла в основные слои аланского общества, остававшегося языческим в своей массе33.


Репрезентация как способ освоения человеком действительности, является системной категорией, которая отражает внутреннее единство объекта, и его связь с внешней системой исторической реальности, в контексте которой он бытовал. Информационное поле костюма как репрезентационного комплекса гораздо шире чем то, которое заключено в костюме как в комплексе одежды, головного убора, обуви и убранства, рассматриваемых даже с точки зрения их функций. Обособление репрезентационного смысла от первичного артефакта идет значительно дальше первоначальной интерпретации костюма как набора одежды и украшений, складываясь в определенную систему исторической действительности, в которой рассматриваемые артефакты бытовали и под воздействием которой изменялись.


Следует определить, каким образом костюм репрезентирует историческую действительность, то есть, что именно и каким образом может быть отражено в костюмном комплексе, как в историко-культурной модели.

74


Требуется не просто анализ структуры костюма как культурной формы, но анализ отношений элементов этой структуры и предполагаемых объектов модели исторической действительности. Коротко остановимся на тех основных областях действительности, которые репрезентирует костюм как историко-культурная модель34.


Эмпирическое представление об объекте, его утилитарно – функциональных свойствах, форме костюма, элементах его составляющих, эстетических и утилитарных предпочтениях, качестве используемых материалов позволяют установить определенные связи между артефактами и природной средой и экономической организацией общества: деятельностью по производству костюмных форм, занятиями населения, ландшафтно-климатическими условиями, определяющими использование тех или иных материалов, крой, выбор колорита и т.п.


Семиотический уровень репрезентации сопряжен с этно-социальным устройством общества, религиозно-магическими представлениями, политической организацией, художественно-эстетическими воззрениями, так как костюм маркирует половозрастную, имущественную, социальную дифференциацию, религиозную, этническую, региональную принадлежность и т.д. В семиотическом контексте элементы костюма выступают как знаки-признаки или знаки-символы, несущие информацию практически обо всех модусах духовной организации действительности.


Комплекс костюма всегда формируется в русле культурогенеза, процесса, протекающего во времени и пространстве, что позволяет реконструировать его развитие в контексте культурной динамики от начального момента формирования до заключительного этапа складывания народной культуры в результате диахронного и синхронного взаимодействия.


Исторический уровень анализа позволяет выявить не только события или явления, непосредственно отразившиеся в костюме, но культурно-исторические взаимодействия выявляют материально-ценностные контакты, семантически-знаковые соприкосновения, социально-политические связи и идеологический обмен. Культурологический и исторический уровни репрезентации позволяют установить инвариантные связи между историческими событиями и культурными феноменами.


Наивно было бы полагать, что костюм может репрезентировать абсолютно все сферы исторической реальности до малейших деталей. Если бы это было так, то модель была бы тождественна моделируемому объекту35. Поэтому мы не ставим своей задачей смоделировать историко-культурную реальность средневекового Северного Кавказа, но намереваемся с возможной полнотой отразить те ее стороны, которые получили свое выражение в костюме, как в культурной форме, помня о релевантных свойствах

75


репрезентации. Между тем, репрезентационный метод открывает перспективу для нового прочтения не только костюма, но и других артефактов, позволяя рассматривать их как культурно-исторические феномены.



Примечания


1. Зись А.Я., Стафецкая М.П., Интерпретация произведения как феномена культуры. // Теории, школы, концепции (критические анализы). Художественная рецепция и герменевтика. – М., «Наука», 1985., с 89.

2. Богатырев П.Г. Функции национального костюма в Моравской Словакии. // Вопросы теории народного искусства. – М., «Искусство», 1977, с.299-366.

3. Г.С.Кнабе, Древний Рим – история и повседневность. М.»Искусство», 1986, с.85-109, Кузнецов И.В. Одежда армян Понта. Семиотика материальной культуры. – М., «Восточная литература», с.3-281.

4. Крамаровский М.Г., Золото Чингисидов: культурное наследие Золотой Орды. – СПб. – 2001. – с.47.

5. Там же, с.82.

6. Барг М.А. Эпохи и идеи. Становление историзма. М. 1987., с13.

7. Гадамер Х.- Г. Истина и метод. Москва, «Прогресс», 1988, с.217.

8. Вартофский – М., Модели. Репрезентация и научное понимание. Перевод с английского. – М., «Прогресс», 1988. – с.10.

9. Там же, с.20.

10. Там же, с.15.

11. Там же, с.11.

12. Культурология ХХ век. Словарь. – СПб, «Университетская книга», – 1997, – с.90.

13. Борев Ю.Б. Теория художественного восприятия и рецептивная эстетика, методология критики и герменевтика. // Теории, Школы и концепции (Критические анализы). Художественная рецепция и герменевтика. – М.: «Наука», 1985.с 49.

14. Гадамер Х.-Г. Истина и метод. – М., «Прогресс», – 1988, – с. 345.

15. Вартофский, указ. соч., с.9.

16. Там же, с.14.

17. Борев, указ. соч., с.38.

18. Гуссерль Эдмунд. Философия как строгая наука. Новочеркасск, «Сагуна», 1994., с.334, он же. Картезианские размышления. // Логические исследования. Картезианские размышления. Минск, «Харвест», Москва «АСТ», 2000., с.382.

19. Лиотар Жан-Франсуа. Феноменология. – СПб., «Алтейя», – 2001. – с. 18-19.


76

20. Свасьян К.А. Феноменологическое познание. Ереван. 1987. с.63-66.

21. Там же, с.52.

22. Там же, с53.

23. Вартофский, указ. соч., с. 30.

24. Там же, с.31.

25. Там же, с.34.

26. Там же, с.8.

27. Крыласова Н.Б. Женский костюм по материалам Каневского могильника // Культура евразийских степей II пол. I тысячелетия н.э. Из истории костюма: В 2 т. – Самара, 2001. – Т.1. – с. 226-241., Мастыкова А.В. Костюм алан верхней Кубани в эпоху великого переселения народов (по материалам могильника Байтал-Чапкан) // XXII Крупновские чтения по археологии Северного Кавказа. Тезисы докладов. – Ессентуки-Кисловодск, 2002, – с. 87-90.

28. Хайрединова Э.А. Женский костюм с южнокрымскими орлиными пряжками // Материалы по археологии, истории и этнографии Таврии. – Симферополь, 2000. – Вып. 7. – с. 91-133., она же, Боспорский женский костюм 1 половины V века (по материалам некрополей). // Боспорский феномен. Погребальные памятники и святилища. – СПб., 2002. – с.215-219, и др.

29. Методика реконструкции костюма на основании археологических, изобразительных, письменных и фольклорных источников, предложена в монографии З.В.Доде. Средневековый костюм народов Северного Кавказа. – М., «Восточная литература» РАН, – 2001, – с.9-10.

30. Доде З.В. Золотоордынский могильник «Джухта» в кавказском улусе «Джучи» // «Archeologie Medieval» Editions du Centre national de la Recherche Scientifique, Paris. В печати.

31. Гадамер Х.-Г. Указ.соч, с.455.

32. Доде, указ. соч., с.36-51.

33.Вартофский, указ. соч. с. 23.

34. Гадамер, указ. соч., с397.

35. Доде, указ. соч., с.30-36.

Более подробно эти направления рассмотрены в статье Доде З.В. Костюм как текст // Язык и текст в пространстве культуры. Научно-методический семинар «Textus». Выпуск 9. – СПб, Ставрополь, – 2003, – с. 27-35.

Вартофский, указ. соч., с.34.