Вы здесь

    • You are here:
    • Главная > Эрудитский тип исторического знания в российской провинциальной историографии XIX века



Эрудитский тип исторического знания в российской провинциальной историографии XIX века

 Признание многообразия методологических подходов и исследовательских приёмов, позволяющих реконструировать прошлое, вызванное влиянием на историков постмодерна, с его неприятием глобальных объяснительных схем, заложило основы новой историографической культуры. Традиционная концепция «истории – повествования» сменяется «историей – проблемой», которая в области истории исторической мысли обращает внимание не столько на авторские концепции, сколько на конструкцию трудов историков, на созданность исторического нарратива. Как недавно заметил Хейден Уайт в «Предисловии к русскому изданию» своего известного труда «Метаистория»: «…Историк и создаёт совокупность фактов. Я говорю «создаёт» совокупность фактов, потому, что я отличаю событие (происшествие, случившееся во времени и пространстве) от факта (высказывания о событии в форме утверждения). События происходят и – более или менее адекватно – отражаются в документальных источниках и памятниках; факты концептуально конструируются в мысли и/или фигурально в воображении и существуют только в мысли, языке или дискурсе»1.


Современное профессиональное историческое сознание на качественно ином, чем ранее уровне стало смотреть на свое дисциплинарное прошлое. Речь в данном случае идёт о другом «понимающем» уровне, с высоты которого современный историограф смотрит на прошлое своей дисциплины. В таком аспекте вопрос о знаке «плюс» или «минус» для предшественника – историка становится второстепенным. Более важным представляется выяснение степени профессионализма учёного прошлого, в контексте его исследовательского инструментария, методологических приёмов, зависимости от чужих текстов или самостоятельности, техники репрезентации материала и т.д.


С высоты настоящего состояния науки мы можем обвинять прошлую историографическую культуру в схематизме, разделении отечественной исторической мысли на «дворянский», «буржуазный», «революционно-демократический» и др. этапы и направления. Мы можем сетовать на игнорирование провинциальной исторической мысли России XIX в. в историографических трудах, на невостребованность накопленного местными историками массива знаний и т.д.2 Эта неудовлетворённость говорит пусть ещё о неотрефлексированном, но уже отходе от той научной культуры, в адрес которой они высказаны, конечно в том случае если высказавший их автор не имеет ввиду простой механический прирост знаний.

98


Однако подобные проблемы были знакомы и другим национальным историографиям. Вся европейская историческая мысль восприняла теорию стадиальности, схематизм, унификаторство и другие универсалии от проекта Просвещения. Исторический материализм вырос из этого же глобального проекта. Будем ли мы обвинять прежние историографические культуры в том, что они не интересовались гендерной историей, микроисторией, экоисторией и др., наконец, что они не имели представления о новой интеллектуальной истории, новой культурной и т.д. историях? Позволю себе ещё один вопрос: не создаёт ли такое представление миф о «белых пятнах» истории? Отказ государства контролировать написание национальной истории, рефлексия историков о современной социокультурной ситуации и влияние самой этой ситуации на исторический дискурс дают нам возможность говорить о «новой исторической науке». Различные исторические субдисциплины отходят от формального (с пост-постсовременной точки зрения) отношения к объекту исторического познания, от унификации, и, как замечает американский историк, вводят «центрированность» ранее проигнорированных тем «драмы социального и культурного развития»3.


Некогда историки (в том числе и многие поколения отечественных историков) участвовали в создании европейского по сути, модернистского, научного мифа, с его евроцентризмом, объективизмом, верой в неизбежный прогресс, представлении об универсальном линейном развитии обществ и науки и т.д., некоторые из этих историков приложили свои силы и к разрушению веры в этот миф. Сейчас, преодолевая старый научный миф, мы стремимся к точности знания и с иронией смотрим на проявления объективизма, отрицая старые универсалии, создаём новые, проявляем особую чувствительность к проблемам «понимания» и «тотальности» и тем самым вместе с другими гуманитариями участвуем в возведении нового научного мифа, в котором нашлось место интересу ко всем формам проявления исторического сознания человека. Новый научный миф является более подходящим нашему настоящему, он в большей степени отзывается на вызовы «состояния постмодерна» и/или пост-постмодерна.


Почти как четверть века в историографическом исследовательском поле ведутся разговоры о понятии «провинциальная историография» и возможности его применения к региональной исторической мысли России второй половины XVIII – XIX вв. Всё большее число современных исследователей вслед за А. А. Севастьяновой называют провинциальную историографию особым направлением региональной исторической мысли России XVIII – начала XX вв. и указывают, что сам термин «провинциальный», применяемый к ней не предполагает «неправильности», отрицательного

99


качества оценки по сравнению со столичной (универсальной) историографией. Иначе и не может быть, коль провинциальная историография была составной частью отечественной исторической мысли4.


Как указывает В.А. Бердинских, провинциальной историографии «были присущи свои особые идейно-теоретические установки.., своя источниковая база, тематика, проблематика исторических работ и в конечном счёте свои комплексы исторических сочинений»5. Однако, на мой взгляд, проблема провинциальной историографии должна рассматриваться не только в тематическом поле, где характеризующим принципом является выбор региональными историописателями локальных объектов исследования. В этом случае нам придётся вести речь лишь об «объектной» специфике провинциального историописания (исторического краеведения), представители которого пространственно и без того были близки к объектам своего изучения6.


Конечно, актуальным является исследование приёмов и методов работы с источниками, которыми пользовались провинциальные историки и в этом плане интересный путь изучения региональной исторической мысли предлагает В.Н. Середа7. Однако следует обратить большее внимание на сущностную сторону провинциальной историографии. Необходимо всмотреться в исторический дискурс исследователей, на конструкцию и содержание их текстов, на мастерские, где «делается» локальная история и тем самым идентифицировать уровни и типы репрезентируемого исторического знания. Естественно, что подобные исследования предполагают использование компаративных подходов. Как указывает голландский историк Ф.Р. Анкерсмит, необходимо сравнивать набор различных репрезентаций прошлого (narratios) друг с другом и определять их достоинства8. Такие занятия заставляют задумываться о социокультурной «нагруженности» и многоуровневости знания, а также нелинейности развития науки.


Компаративные подходы всё больше входят в исследовательский инструментарий историка и их не следует путать с простым сравнением. По замечанию В.И. Тюпы: «…Наличие сравнительного рассмотрения отдельных фактов в историческом исследовании ещё не свидетельствует о «компаративности» его методологии». Современный компаративизм – «это больше чем метод. По существу это особая стратегия научного понимания истории, избегающая крайностей идеографической нарративности и номотетической декларативности»9. Появившееся недавно во французской историографии понятие «встречной (перекрещенной) истории» (l’histoire croisйe), которая, по замечанию ряда историков, отличается от чисто компаративных (comparatives) стратегий10, на мой взгляд, лишь углубляет их. В этой связи, следует согласиться с мнением Криса Лоренца, что современная «компаративная историография» (comparative historiography),

100


должна стать определённым жанром, обращающим внимание на историографическую типологию; она может изучать теоретические вопросы историографии в пределах от общего и философского до специфического и эмпирического (general and philosophical to particular and empirical)11.


Возможности компаративной историографии следует использовать как в изучении национальных дискурсивных приёмов в рамках классической европейской историографической традиции, так и отдельных уровней исторического знания, а также типов исторического письма в национальной историографии. Однако подобное исследование совершенно не плодотворно в случае проведения простой описательной процедуры, выявляющей новые направления, под которыми понимается лишь расширение тематики исследований12. Исторический нарратив, определяющий историографические направления (государственный метанарратив, провинциальная историография, историческое краеведение) по степени их значимости в поддержании коллективной памяти и формировании исторических представлений в провинции, деформирован современностью. Последнее занятие часто носит тот же описательный характер; эмпиричность такого исследования определяется не исследовательской проблемой, предполагающей рефлексию, а некими «белыми пятнами»13.


Изучение направлений представляется полезным занятием, если при этом обращается внимание на глубинную сущность знания, на историологию направления, а не только на присущую ему тематическую особенность, на дискурсивные операции его представителей, а не на их социальную принадлежность (например: «не историк-профессионал, а историк-любитель, представитель разночинной провинциальной интеллигенции») и т.д.


Исследование в проблемном поле компаративной историографии предполагает набор определённого инструментария. В данном случае микроанализ позволяет обратить внимание на выбор «рационального» поведения отдельного историка и на источниковое пространство множественности существовавших решений, помогает приближаться к феномену «ситуационного» личностного поведенческого начала14. Метод диалога (dialogic), предполагающий соотнесение текстов друг с другом, для большего понимания их авторов, позволяет, по мнению Доминика Ла Капра, выделить в текстах то, о чём сами тексты не говорят15. В связи затронутой герменевтической проблемой «понимания», как не вспомнить слова французского семиолога Ролана Барта: «Ныне мы знаем, что текст представляет собой не литературную цепочку слов, выражающий единственный, как бы теологический смысл («сообщение» Автора-Бога), но многомерное

101


пространство, где сочетаются и спорят друг с другом различные виды письма, ни один из которых не является исходным; текст соткан из цитат, отсылающим к тысячам культурных источников»16.


В этой связи мной уже была сделана попытка проведения сравнительного анализа столичного и провинциального историописания на примере изучения исторической мыслью второй половины XVIII в. древнерусского города. Выявляется не столько разница в выводах первых и вторых, сколько разное отношение к подаче материала, к конструкции самого исторического нарратива. Исторический дискурс столичных авторов был в большей степени опосредован смысловыми установками классицизма, которые иногда противоречили рациональности. Использование тропа в виде средневековых мифологем позволял им создавать образцы «правильности» и социо-коммуникативную среду психологически ощущаемую «своей». По текстам же историков, не принадлежавших к столичной среде, видно, что они были менее подвержены духу классицизма, меньше прибегали к нарративизации и больше следовали за авторами источников17.


В первой половине XIX столетия ситуация меняется, профессионализирующееся историческое знание вырабатывает свойственные научности правила внутридисциплинарной коммуникации, построения текста, верификации полученных результатов исследования и т.д. Изменяется не только столичный, но и провинциальный исторический дискурс, однако в последнем были определённые черты, отличавшие его от универсального научного дискурса XIX в. Чтение текстов провинциальных историописателей репрезентирующих древности древнерусских городов позволяет выделить некоторые из них.


Желание видеть древность родного города большей, чем позволяют принятые в научной среде того времени «достоверные» сообщения источников, наглядно проявилось в текстах провинциальных историков XIX в. Так, Т. Воздвиженский не считаясь с мнением А.И. Мусина-Пушкина и Н.М. Карамзина о том, что Тмутаракань находилась на Тамани18, предложил старую версию XVIII в. о её пребывании на месте Рязани19. Мотив автора понятен: ему нужно представить древность и былую славу своего города. Другой историописатель А. Князев, повествуя об истории города Пскова, последовал за авторами позднесредневековой мифологемы о княгине Ольге – градостроительнице20, написав: «На этом месте Св. Ольга… предрекла как о просвещении Псковской области верою в живоначальную Троицу, так и о величии и славе города, который она намеревалась основать…»21. Князев привёл эту метафикцию невзирая на сообщение летописей о городе Пскове под 903 г. и мнении историков о нём22.

102


Обратимся к следующему примеру. В «Памятной книжке Смоленской губернии» П. Шестаков определяя время возникновения Смоленска, написал: «Один Апостол благословил Крестом Киевлян и Смольян, в водах одной реки приняли они святое крещение»23. Исследователь не выдумал «факт» пребывания на Днепре апостола Андрея. Такое упоминание имеется в летописях, но сам древнерусский летописец в это не больно верил и предварил сообщение словами «якоже реша» – как говорят24. Упоминание Смоленска, как города построенного ещё до Рождества Христова можно встретить в допрофессиональной историографии конца XVIII в. Известный собиратель древностей А.И. Мусин-Пушкин без опоры на какие-либо источники или даже легенды так писал о Киеве и Смоленске: «О начале построения сего города [Киева] достоверных повествований не обретается, но многие обстоятельства заставляют полагать, что основание его последовало гораздо раньше Христианского летосчисления». Далее он продолжил, что другим очень древним городом был Смоленск – «город древностию не уступающий Киеву»25.


В самом начале XIX в. Д.Н. Мурзакевич также в императивной форме отметил: «… Смоленск и другие древнейшие Российские города, ещё до Рождества Христова построены славянами»26. Провинциальный историописатель не указал: какой источник предоставил ему такое сведение; в «достоверных» сообщениях источников этого нет. Мусин-Пушкин и Мурзакевич, а следом за ними П. Шестаков вполне обошлись без них. Историографическая фаза критики источников и исторической литературы была заменена ими простой нарративизацией. Здесь мы наблюдаем интересный пример интертекстуальности, о которой пишет известный медиевист Умберто Эко27. Сюжет одного произведения может появиться в другом в качестве доказательства правдоподобия.


Если с вопросом о времени возникновения Смоленска обратиться к тексту Карамзина – представителя раннепрофессиональной историографии начала XIX в., то мы обнаружим, что столичный историк поступил вполне оправданно: он не сомневался только в одном – Смоленск был «уже в девятом веке»28. Напротив, старались показать большую древность своих городов провинциальные исследователи: А. Воскресенский (Старая Руса), Н. Журавлев (Ярославль) П. Никитин (Смоленск), Г. Милорадович (Любеч), Ф. Никифоров (Смоленск), иеромонах Илиодор (Торжок), Л. Крушинский (Волынь), Н. Любомудров (Рязань), А. Экземплярский (Ярославль), А. Ильенко (Смоленск), И. Борщевский (Ярославль) и др29.


Приведённые примеры свидетельствуют, что провинциальные историки в первой документальной фазе историографической операции30 не прибегали к прямой произвольной фантазии (а такие примеры тоже были,

103


например Лествицын нашел происхождение г. Ярославля во временах до н.э., князь А. Козловский назвал, мерян славянами и т.д.31), они опирались на недостоверные сообщения источников, легенды и мнения представителей, в большей части, допрофессиональный историографии. Однако в это время профессионализирующаяся историческая мысль в лице столичных историков Н.М. Карамзина, С.М. Соловьева и др. уже создала русский исторический метанарратив, на который можно было равняться.


В данном случае изучение приёмов и методов работы региональных исследователей с источниками может указывать на уровневый показатель их профессионализма. Но мастерскую создававшую провинциальное историческое письмо идентификация уровня исторического знания полностью не открывает. На мой взгляд, следует прислушаться к словам современного итальянского историка Даниэля Францескони, заметившего, что не обсуждение абстрактных методов, а сосредоточение на рядах текстовых стратегий (textual strategies) позволит понять операционные аспекты исторического нарратива32.


После этого замечания перейдём к следующей фазе историографической операции – фазе объяснения/понимания. Обратим внимание на одну из дискурсивных тактик провинциальных историописателей. Исследователи нередко приводили сообщения летописей или мнения историков, противоречившие сделанным ими в императивной форме, гипотетическим выводам. Например, Ф. Никифоров и В. Неверович указали, что город Рославль «основан Великим Князем Владимиром; и достоверность этого предположения» подкреплена «историографом Карамзиным» (он его не подкреплял. – С.М.). В другом же месте авторы заметили: «Когда и кем основан Рославль – неизвестно»33. Автор небольшой книги «Город Владимир на Клязьме» написал: «Позднейшие историки не доверяя сказаниям об основании города Св. Владимиром приписывали его Владимиру Мономаху» или Андрею Боголюбскому, но «… не Андрей Боголюбский, а первоначально сам Владимир Великий [Святославич] поставил город Владимир, а потом уже Андрей»34. Не коннотирует ли это с летописным сюжетом о строительстве князем Ярославом Мудрым так называемого города Ярослава в Киеве («Заложи Ярославъ городъ великый»35)? Объяснение автора книги об истории Владимира на Клязьме ни что оное как чистый приём утешительной риторики, прикинувшейся спором. Он стремился укрепить адресата (читателя) в своих убеждениях, а на деле апеллировал к чувствам. Такой приём был известен риторическому историческому нарративу эпохи классицизма. Подобным образом о возникновении Владимира на Клязьме писал М.В. Ломоносов и некоторые иные столичные эрудиты36.


Другой пример находим в работе П. Шестакова, который, отметив, что выгодное положение города Смоленска «на большом торговом пути в

104


Польшу и Грецию, заставило жителей рано обратиться к занятиям торговли». Однако несколькими страницами ниже он написал иначе: «О древней торговле жителей Смоленской области мы не имеем ни каких сведений до X века…»37. Его земляк, смоленский историописатель П. Никитин, разбирая вопрос о времени возникновения города, указал, что кривичи основали Изборск, Полоцк и Смоленск, «но когда именно последовало это основание, неизвестно». С таким выводом и сейчас согласятся историки, но всего через две страницы этот же автор прибавил, что Смоленск «основан Кривичами… в эпоху призвания Новгородцами (в 858 г.!), для управления Русью трех братьев: Рюрика, Синеуса и Трувора»38. Эти примеры свидетельствуют не только о желании провинциальных историописателей подвести читателя к своему выводу (с потерей логики изложения), но и о сильном желании предоставить ему как можно больше «фактического» материала, при довольно поверхностном знании национальной истории.


Интересна содержательная цитация некоторых работ. Часто исследователи опирались на мнения известных учёных не только с целью подкрепить свой сюжетный конструкт, но для игры с такими мнениями. Такую игру с аналогией затеял Н.М. Журавлев написавший: «Ростов был главным городом Ростовской области. Имя его, в котором слышится звук и смысл Русский, производят от имени основателя города [Роста], как Киев происходит от Кия (дается ссылка на «Русскую грамматику» Востокова, который писал о названии Киева)39. Приём Журавлёва состоит в том, что читателю уже знакома одна часть сообщения (о «Кие» и «Киеве»), на основе, которой автор построил своё мнимое доказательство, убеждая в собственной посылке.


Некоторые исследователи, выстраивая аргументирующий конструкт, путались и теряли логику изложения мысли. Например, В. Борзаковский создавая объяснение, изложил мнения В.В. Григорьева, И.Д. Беляева и К.Н. Бестужева-Рюмина о причине градообразования40, но не предусмотрел, что они были сторонниками разных взглядов на этот вопрос. Первый историк – ориенталист являлся сторонником торгового происхождения городов (городские укрепления строились затем)41, второй вел их происхождение от нужд обороны42, а третий от поселений общин – жуп и княжеской политики43.


А.К. Ильенко назвал жителей посёлка (будущего города Смоленска) племенем кривичей, но затем согласился с мнением «Г[осподина] Писарева», «что это было особое племя Смолян»44. Последние примеры говорят о большой зависимости провинциальных историописателей от выводов универсальной историографии, однако провинциальные авторы не одинаково пользовались её архивом. У многих из них объяснительные модели были сфокусированы на локальных объектах исследования настолько сильно, что начинали противоречить русскому историческому метанарративу. Значит,

105


такой провинциальный исторический нарратив был детерминирован тем, чему его дискурс был посвящен (локальному объекту). Провинциальные исследователи следили не столько за рациональной внятностью изложения, сколько за его эффективностью. Напротив, универсальная историография, строила объяснения исходя из рациональных и вероятных посылок, определяя наибольшую приемлемость суждений. Фаза объяснения/понимания в историографических операциях региональных историков отличалась от универсальной историографии и на уровне внутридисциплинарной (социальной) коммуникации.


Уже с начала XIX в. отходящее от литературы профессионализирующееся сообщество русских историков ведёт квалифицированную полемику друг с другом. Для оценки в тексте своих референтов они предлагали деловые критерии – вели речь о компетенции того или иного историка. Универсальная историография в первой половине XIX в. определила территорию сугубо исторического исследования и правила внутридисциплинарной коммуникации45. Однако в текстах большинства провинциальных историописателей квалифицированная полемика отсутствует. Это мы уже увидели на примере исторического письма Борзаковского. Другой провинциальный историк поступил иначе, он вообще отказался от аргументированного дискурса в том месте, где он был необходим, написав: «Время основания Белозерска неизвестно, но мы знаем (курсив мой. – С.М.), что он существовал ещё до призвания князей…»46. Напрашивается вопрос, можно ли в данном случае употреблять в императивной форме «но мы знаем»? В Радзивиловском и Троицком списках Повести временных лет сообщается, что Ладогу, Новгород, Белоозеро и другие города «рубят» Рюрик и «мужи» его, т.е. «рубят» после «призвания»47. Поставленные в именительном падеже носители этого «знания» («мы»), представляют для читателя несомненный аргумент в пользу автора.


Следующее важное замечание касается литературной фазы историографических операций провинциальных исследователей, писавших о древности своих городов. Этот сюжет многие авторы начинали с кода загадки, риторического «зацепляющего крючка», маркирующего раскрытие тайны возникновения города. Например: «Точное время построения города сего (Вологды) и кем оный основан неизвестно», «Время основания г. Владимира (на Клязьме) с точностью не определено исторической наукой», «Начало города Торжка сокрыто во мраке давно минувших столетий», «Время основания Смоленска – неизвестно, но…» и т.д.48 Конечно, после «но» начиналось самое главное – открытие тайны. Не надо думать, что такой риторический приём использовали лишь исследователи, писавшие

106


о древности городов. Его можно найти и у провинциальных историописателей Северного Кавказа, где древнерусские города просто отсутствовали. Например, сочинение П.П. Короленко, посвященное истории черкесов начинается так: «Происхождение черкесских народов, в сущности говоря, покрыто мраком неизвестности…»49


Нарративность и тропология, считает Поль Рикёр, восполняют не только лишь недостатки аргументации и устанавливают связи между разрозненными фактами, но и порождаются на пересечении стремления убедить и стремления понравиться»50. Такой дискурсивный ход был призван, как заинтересовать читателя, так и показать сложность вопроса поставленного автором. Решаемая на эвристическом уровне задача требовала ответа (отсроченного по закону повествования), развёрнутого в событийный ряд и тем самым превращённого в чисто эмпирическую операцию. Например, именно в этой части исследования аргументированный дискурс Н.А. Рожественского разрушается авторской риторикой. Выясняя время основания Волоколамска, он писал: «Начало этого города неизвестно; но если верить преданию, то он в первой половине XI столетия существовал уже (здесь и далее курсив мой. – С.М.) при реке Ламе… Это предание некоторым образом подтверждается Воскресенскою летописью; в ней упоминается об Волоке под 1138 годом (есть сообщение от 1135 г. – С.М.). До этого же времени должно полагать он был в числе безымянных городов построенных князьями»51. Как видим, это «подтверждение» объясняет существование города во второй четверти XII в., но отнюдь не в первой половине XI в. Поэтому объяснение историописателя: «…должно полагать он был…» является лишь желаемым, но произвольным конструктом. Суждение историка всегда исходит от «факта», а не из того, каким он мог бы быть.


Конечно, в целом провинциальную историографию России можно характеризовать как допрофессиональное (некоторые работы, несомненно, имели раннепрофессиональные черты) историческое письмо. Однако интерес представляет ещё и тип этого письма. Такое занятие является актуальным, так как сейчас историки пробуют классифицировать историческую мысль и историческое письмо. Недавно Поль А. Шакель выделил категории коллективной исторической памяти, детерминированные теориями и идеями (exclusionary), интересами нации (patriotic), и национальной мифологией (nostalgic)52. Марк Салбер Филипс определяет в английской историографии «семейство связанных жанров» (family of related genres) и т.д.53


Московский историк М.Ф. Румянцева находит в краеведческом направлении историографии «антикварный» способ историописания, о котором в работе о «Пользе и вреде истории для жизни» рассуждал Ф. Ницше54.

107


Вывод исследовательницы представляется вполне оправданным. В его поддержку можно привести мнение другого исследователя. В начале последней четверти XX в. историк Катрин Зукерт высказала мысль, что антикварная история, которую имел ввиду Ницше, служит для определённого сообщества людей (community) и она нужна простым людям (курсив мой. – С.М.), т.к. сохраняя их связь с предками предотвращает «естественное вырождение» (natural degeneration)55. Английские историки, входящие в «Британскую ассоциацию локальной истории» указывают, что любительское (amateur) направление локальной истории имеет «антикварное происхождение» (antiquarian origins)56.


Недавно нами в российской провинциальной историографии были выделены черты эрудитского типа историописания57. Конечно, в провинциальном историческом письме (историческом краеведении) нельзя видеть черты лишь одного антикварного или эрудитского типов. Первый тип характеризуется тягой историописателя к мелкому, ограниченному, устаревшему; второй, тягой к любым, даже недостоверным, источникам, чужим текстам вообще, сбору большого объема «фактов». В историческом дискурсе такая практика иногда превращалась в сугубо комментаторскую. Например, ставропольский историописатель В.С. Сергиенко в случае недостатка документов мог заметить: «К сожалению, не сохранилось никаких сведений…». Привязка к строго хронологическому повествованию («утром 13-го ноября») и, более того, возведение точности в Абсолют («Таким образом, 31-е декабря…»)58, говорят об эрудитском подходе к историописанию.


Уже в эпоху Просвещения историки и философы критиковали оба типа историописания. Так, одни призывали историков к нарративной игре, как маркиз Д’ Аргенсон, предлагавший историкам смотреть на читателей их трудов как на учеников, которым надо давать любезные уроки; вместо того чтобы портить их эрудитскими обсуждениями (discussions йrudites); следует подавать им «правду» (verite), нравиться, одевшись в одежду педагога59. Другие смотрели в саму суть эрудизма. Например, в известной французской «Энциклопедии» в статье «Эрудит и Эрудиция» Жан Леруа Д’Аламбер, не проводя между эрудитами и антиквариями существенной разницы, поставил их рядом и при этом подчеркнул, что «эрудиция это холодный, тяжёлый, нечувствительный разум» (l’йrudition rend l’esprit froid, pesant, insensible) и беспорядочные необработанные материалы. «Эрудит жаден до фактов» (avide de faits): последние, по мнению французского философа, есть единственное, что он ищет; «эрудиция – багаж старины (античности)» (l’йrudition le bogage de l’antiquite)60. Таким образом, два типа исторического знания – антикварный и эрудитский дополняют друг друга. Неслучайно,

108


Марк Салбер Филлипс, вслед за известным историком Арнальдо Момиглиано, антикварное и эрудитское отношения к истории не только ставит рядом, но и объединяет, как – «antiquarian erudition». Однако он отделяет их от истории профессиональной, например, «history and erudition»61.


Надо заметить, что Момиглиано также как Д’Аламбер (писавший об эрудитах), обратил внимание, на то, что интерес антиквариев представляют, в первую очередь, исторические факты (faits historiques), но тем не менее этот интерес есть история (l’histoire). Данная практика историописания, сосредоточена именно на таком объекте как местная история. Современный учёный указывает, что в наши дни «чистый антикварий» (le pur antiquaire) – редкий случай. Они находятся в основном в провинциях (dans les provinces) Италии или Франции. Антикварный тип исторического письма сохраняется оттого, что специализирующаяся историческая наука не всегда обращала должное внимание на местную историю. Поэтому Момиглиано указал: «почётный антикварий» является «жертвой века специализации» (victime d’un вge de specialization)62.


Итак, эрудитский и антикварный типы историописания сближаются исследователями, ввиду схожести присущих им черт. Однако если первый включает приёмы дискурсивной работы (допрофессионального и/или раннепрофессионального историописания), в которой присутствуют большее или меньшее количество различных деталей, имён, анекдотов, хронологий и т.д. 63, то второй чётче указывает на отношение носителя этого типа исторического знания к объекту изучения и его источникам.


Современный историк В.Н. Козляков характеризуя краеведение, замечает, что с научной точки зрения в нём присутствует «ограниченность предмета исследования и, как следствие выводов. Мысль краеведа движется от памятника, документа, события, связанного с его «малой» родиной. Найденные исторические факты самоценны, хотя бы потому, что в прошлом были связаны с тем местом, где он родился и живёт… Имея под руками только «свой» материал, краеведы мало интересуются общей историей России, их работы имеют лишь служебное, прикладное значение. Поэтому при обилии вполне добротных краеведческих работ, их функция редко выходит за рамки справочного пособия или путеводителя. В худшем же случае происходит оправдание дилетантизма ложно понятыми целями развития общественной самодеятельности и агрессивное неприятие на местах «академической» науки64. Можно заметить, что, рисуя образ «типичного краеведа» Козляков наделил его уже знакомыми нам чертами и антикварного, и эрудитского типов историописания. Они были и остаются присущими провинциальной историографии. В них нет ничего негативного,

109


но мы должны их знать, рефлексировать о них, называть явления своими именами, помня, что историческое знание не универсально, оно не только многоуровневое, но в нём ещё сосуществуют и разные типы этого знания.


Антикварное отношение к истории присутствовало в исследовательской практике провинциальных историописателей и примерами этого отношения стало выделенное мной неоправданное удревнение истории изучаемых ими городов. Однако посредством обращения внимания на фазы историографической операции, я, в большей степени, пытался проследить черты эрудитского типа в провинциальной историографии (историческом краеведении) XIX в. Последний представляет интерес ещё потому, что от него не всегда была свободна и столичная историография.


Отечественная историческая мысль принадлежала и принадлежит европейской и/или западной традиции историописания. В её рамках провинциальное историописание XIX в., отошедшее от «летописной» формы изложения материала (присущей многим работам местных исследователей второй половины XVIII в.), стало «ретроспективным» и отличалось от универсальной историографии своей тягой к эмпирическому знанию. Это знание побуждало местных исследователей обращать внимание на сбор любых «фактов». Сам «сбор» представляется комментированием всего, что есть в нарративных источниках, исторической литературе, легендах, устной истории и чаще был связан с некритическим отношением к ним, с произвольным отношением к «фактам» и мнениям о них. Таким образом, местные историописатели XIX в. наделяли провинциальную историографию эрудитскими чертами. Проследить ряд этих черт можно по трём фазам историографической операции: документальной, объяснения/понимания и литературной или нарративной.





Примечания


1. Уайт, Хейден. Метаистория: Историческое воображение в Европе XIX в. Екатеринбург,2002. С.11.

2. Бердинских В.А. Уездные историки: русская провинциальная историография. – М.,2003. С.283.

3. Gregory Ritzer. History Cracked Open: «New» History’s Renunciation of the Past // Reviews in American History. 2003. Vol.31. No.1. P.146.

4. Севастьянова А.А. Русская провинциальная историография второй половины XVIII в. Ярославль,1990. С.5; Маловичко С.И. Отечественная историческая мысль XVIII в. о возникновении и ранней социально-политической жизни древнерусского города (от киевского «Синопсиса» до «Нестора» А.Л. Шлёцера). Ставрополь,2001. С.85; Бердинских В.А. Уездные историки: Русская провинциальная историография. – М.,2003. С.22 и др.


110

5. Бердинских В.А. Уездные историки. С.282.

6. Маловичко С.И. Провинциальная историография второй половины XVIII – XIX вв.: выработка эрудитского типа исторического знания // Источниковедческая компаративистика и историческое построение: Тез. докл. и сообщений XV науч. конф. / Отв. ред. В.А. Муравьев. – М.,2003. С.200.

7. Середа В.Н. Приемы работы историка XVIII в. Диомида Карманова над «Историческими известиями Тверского княжества» // Источниковедение и краеведение культуры России: Сборник к 50-летию служения Сигурта Оттовича Шмидта Историко-архивному институту. – М.,2000. С.325.

8. Ankersmit. F.R. Narrative logic: A semantic analysis of the historian’s language. Hague / Boston: Kluwer, Martinus Nijhoff., 1983. P.244.

9. Тюпа В.И. Историческая реальность и проблемы современной компаративистики. – М.,2002. С.7.

10. См.: Werner, Michael & Zimmermann, Bйnйdicte. Penser l’histoire croisйe: entre empirie et rйflexivitй // Annales. Histoire. Sciences Sociales. 2003. Vol.58. No.1. P.7-36.

11. Lorenz, Chris. Comparative Historiography: Problems and Perspectives // History and Theory. 1999. Vol.38. No.1. February. P.25-32.

12. См., например: Рогожин Н.М. Просветительство и историография во второй половине XVIII в. // Историография истории России до 1917 года / Под ред. М.Ю. Лачаевой. Т.1. – М.,2003. С.161-163.

13. См., например: Бердинских В.А. Указ. соч.

14. Маловичко С.И. «Рациональные» процедуры произвольных фантазий в отечественной рационалистической историографии // Ставропольский альманах Общества интеллектуальной истории. Вып.3. Ставрополь,2003. С.42.

15. La Capra, Dominick. History and Reading: Tocqueville, Fucault, French Studies (Green College Lectures, Green College, University of British Columbia). Buffalo, N.Y.: University of Toronto Pr.,2000. P.62.

16. Барт, Ролан. Смерть автора // Барт Ролан. Избранные работы: Семиотика. Поэтика. – М.,1994. С.388.

17. Маловичко С.И. Паттерны в науке: Исследование столичными и провинциальными историками второй половины XVIII в. древнерусского города // Центр – провинция: историко-психологические проблемы: Материалы Всероссийской научной конференции / Под ред. С.Н. Полторака. СПб.,2001. С.35.

18. См.: Мусин-Пушкин А.И. Историческое изследование о местоположении древняго российскаго Тмутараканского княжения. СПб.,1794; Карамзин Н.М. История государства Российского. В 12 тт. Т.1. – М.,1989. С.127.

19. Воздвиженский Т. Историческое обозрение Рязанской губернии, разделенное на пять периодов в виде летописца, изображающаго древнее и новое состояние сея Губернии. – М.,1822. С.5.


111

20. См.: Книга Степенная царского родословия // Полное собрание русских летописей (далее – ПСРЛ). Т.21. Ч.1. СПб.,1908. С.6,22; Жития святых, на русском языке изложенные по руководству Четьих – Миней Святого Дмитрия Ростовского. Кн.11. Июль. – М.,1910. С.302-303.

21. Князев А. Указатель достопамятностей города Пскова. – М.,1858. С.35.

22. См: Лаврентьевская летопись // ПСРЛ. Т.1. СПб.,1846. С.12; Байер Г.З. География Российская и соседственных с Россиею областей около 947 году из книг Северных писателей. СПб.,1767. С.77 и др.

23. Шестаков П. География Смоленской губернии // Памятная книжка Смоленской губернии на 1857 г. Ч.2. Смоленск,1857. С.82.

24. Повесть временных лет / Под ред. В.П. Андриановой-Перетц. СПб.,1999. С.9.

25. Мусин-Пушкин А.И. Историческое изследование о местоположении древняго российскаго Тмутараканскаго княжения. СПб.,1794. С.XX.

26. Мурзакевич Д.Н. История губернскаго города Смоленска от древнейших времен до 1804 года. Смоленск,1804. С.10.

27. Эко, Умберто. Шесть прогулок в литературных лесах. СПб.,2002. С.237.

28. Карамзин Н.М. Указ. соч. С.50.

29. См.: Воскресенский А. Город Старая Руса. СПб.,1839. С.1; Журавлев Н.М. Путеводитель по Ярославской губернии. Ярославль,1859.С.9-22; Никитин П. История города Смоленска. – М.,1848. С.2-5; Милорадович Г. Местечко Любеч. Чернигов; СПб.,1855/1859. С.2; Никифоров Ф. Описание города Смоленска // Памятная книжка Смоленской губернии на 1959 г. Ч.2. Смоленск,1859. С.85; Илиодор, иеромонах. Историко-статистическое описание города Торжка. Тверь,1860. С.С.1-3; Крушинский Л. Исторический очерк Волыни // Труды Волынского губернского Статистического Комитета. Вып.1. Житомир,1867. С.1-2; Любомудров Н. Исследование о происхождении и значении имени Рязань,1874. С.С.27-44; Экземплярский А.В. Владетельные князья Белозерские. Ярославль,1888. С.1; его же. Ростовские владетельные князья. Ярославль,1888. С.1; Ильенко А.К. Смоленск дорогое ожерелье Царства Русского: Краткий исторический очерк. СПб.,1894. С.1,109-110; Борщевский И. Исторический очерк города Ярославля // Труды Ярославской Губернской Ученой Архивной Комиссии. Вып.4. Кн.3. Ростов,1900. С.7-9.

30. Поль Рикёр выделяет три фазы работы историка (историографическая операция) документальная фаза, фаза объяснения/понимания и литературная фаза (См.: Рикёр П. Историописание и репрезентация прошлого // Анналы на рубеже веков – антология / Отв. ред. А.Я. Гуревич. – М.,2002. С.29).

31. См.: Лествицын О Волжском городе Руси. Ярославль,1887. С.13,17; Козловский А. Взгляд на историю Костромы. – М.,1840. С.25.


112

32. Francesconi, Daniele. William Robertson on Historical Causation and Unintended Consequences // Cromohs. 1999. №4 //

33. Никифоров Ф., Неверович В. Историко-статистическое описание города Рославля и уезда его // Памятная книжка Смоленской губернии на 1859 г. Смоленск,1859. С.107.

34. Город Владимир на Клязьме. Владимир,1861. С.3-4.

35. Повесть временных лет. С.66.

36. См.: Маловичко С.И. Отечественная историческая мысль XVIII в. о возникновении и ранней социально-политической жизни древнерусского города (от киевского «Синопсиса» до «Нестора» А.Л. Шлёцера). Ставрополь,2001. С.114-116.

37. Шестаков П. География Смоленской губернии. С.82,94.

38. Никитин П. История города Смоленска. С.2,4-5.

39. Журавлев Н.М. Путеводитель по Ярославской губернии. Ярославль,1859. С.21-22.

40. Борзаковский В.С. История Тверского княжества. СПб.,1876. С.5-10.

41. См.: Григорьев В.В. О куфических монетах найденных в России и Прибалтийских странах, как источнике для древнейшей отечественной истории // Григорьев В.В. Россия и Азия. СПб.,1876. С.158-166.

42. См.: Беляев И.Д. Города на Руси до монголов. Б.м. Б.г. С.4; его же. Рассказы из Русской истории. Кн.1. – М.,1865. С.6-7.

43. Бестужев-Рюмин К.Н. Русская история Т.1. СПб.,1872. С.46-47; его же. О колонизации великорусского племени // Журнал Министерства Народного Просвещения. 1867. Июнь. С.777-778.

44. Ильенко А.К. Смоленск дорогое ожерелье Царства Русского. С.1

45. Маловичко С.И. Рождение квалифицированного характера внутридисциплинарной коммуникации в отечественном историописании второй половины XVII – первой половины XIX в. // Язык и текст в пространстве культуры: Сборник статей научно-методического семинара «TEXTUS». Вып.9. / Под ред. К.Э. Штайн. СПб.; Ставрополь,2003. С.85.

46. Экземплярский А.В. Владетельные князья Белозерские. С.1.

47. См.: ПСРЛ. Т.1. С.9.

48. Брусилов Н. Опыт описания Вологодской губернии. СПб.,1833. С.14; Георгиевский В. Город Владимир на Клязьме и его достопримечательности. Владимир,1896. С.7; Илиодор, иеромонах. Историко-статистическое описание города Торжка. С.1; Никифоров Ф. Описание города Смоленска. С.85.

49. Короленко П.П. Записки о Черкесах: Материалы по истории Кубанской области. Ектеринодар,1908. С.5.

50. Рикёр П. Историописание и репрезентация прошлого. С.39.