Вы здесь




Сельская история

В нашем новом проекте участвуют Российский государственный аграрный университет — МСХА им. К.А. Тимирязева, Ставропольский государственный университет, Историко-архивный институт Российского государственного гуманитарного университета, Институт всеобщей истории РАН, Археографическая комиссия при историко-филологическом отделении РАН.

СЕЛЬСКАЯ ИСТОРИЯ В ПРОБЛЕМНОМ ПОЛЕ «НОВОЙ ЛОКАЛЬНОЙ ИСТОРИИ»

Дисциплинарная история все больше сосредотачивает внимание на региональных/локальных/местных объектах и их особенностях. Постмодернистское влияние на историографию, с одной стороны, содействовало уменьшению интереса профессиональных историков к политической и национальной историям и даже вызывает призывы "спасать историю от нации«[1]. С другой стороны, наблюдается «фрагментация» исторического знания. Профессиональные историки обратили внимание на концепты «партикуляризм», «локализм», «регионализм», «относительный автономизм», «непропорционализм», «глокальность» и т.д.

Новая историографическая парадигма (историческая реальность представлена не только социально, но и культурно), подрывает традиционное различие между тем, что представлялось «главным» (национальная история) в исторических исследованиях и тем, что считалось «периферийным» (локальная/местная история). Именно рефлексия о современном состоянии исторического знания и перспективах изучения национальной и местной историй позволила московским и ставропольским историкам начать процесс институциализации направления "новая локальная история«[2].

Следует признать, что местные историки редко, если когда-либо вообще вникали в многочисленные теоретические и методологические детали своих предложений о том, как следует изучать городское или сельское прошлое. Однако осознание недостаточности традиционной критики источников, эрудизма, фактографического транслирования материала, поставили современных исследователей перед методологической и эпистемологической проблемами. Им приходится решать вопросы соотнесения исследовательских тем и/или проблем с включаемыми в исторический дискурс эмпирическими и теоретическими конструктами[3].

Современное историческое знание показывает необходимость исследования не столько исторического развития того или иного места, сколько пространств культуры. Такая необходимость неминуемо рождает потребность в новых подходах и в новой исследовательской проблематике. Нам представляется, что, в первую очередь, следует говорить об историко-культурном подходе, который переносит акцент с анализа процессов на анализ структур, с линейного исторического метанарратива на локальные социокультурные пространства.

Привлекая новый исследовательский инструментарий, современная локальная история с немалым интересом стала исследовать сельскую историю. Ученые помещают село в микроисторическую перспективу, привлекая нетрадиционные источники, исследуют роль памяти и устные сельские традиции[4]. С 1990 г. в Кембридже издается журнал «Сельская история: экономика, общество, культура» («Rural History: Economy, Society, Culture»), на страницах которого историки публикуют материалы, касающиеся проблем прошлого сельских обществ и сельской местности не только Великобритании но и других стран. Там можно найти интересные статьи, написанные в проблемных полях новой культурной и гендерной историй, микроистории, новой социальной истории, интеллектуальной истории и т.д.[5]

Большую научно-исследовательскую и коммуникативную работу по пропаганде знаний местной истории ведёт журнал «Локальный историк», издаваемый «Британский ассоциацией локальной истории». Особое внимание привлекают материалы, в которых поднимаются проблемы теории локальной истории. По мнению британских ученых, локальная история существенно дополняет историю национальную, обращает внимание не на узко политическую историю и не на главные события национальной исторической драмы, а на историю социокультурных сообществ. Однако сам вопрос о предмете и объекте локальной истории является не вполне прояснённым. Некоторые учёные укладывают локальную историю в чисто географические территориальные рамки и, им представляется, что границы округа (parish) или графства (county) должны определять периметр для нашего исследования. Возникает справедливый вопрос. Не являются ли географические границы искусственными конструкциями, символами не имеющими никакого отношения к социальным, экономическим и культурным моделям локальной истории? — спрашиваем мы вслед за редактором журнала.

В то же время вызывает сомнения и позиция других историков, которые утверждают, что локальная история должна изучать «небольшую» территорию, но на протяжённом временном отрезке, так как чем большая территория исследуется историком, тем больше обезличенности (more impersonal) присутствует в работе[6]. Наши сомнения связаны не с ограниченной территорией, не с расширенной хронологией изучения. Создаётся впечатление, что такие формулировки отрывают разные локальные истории от истории национальной и ведут к созданию замкнутых моделей историописания, а это, на наш взгляд, в научном смысле бесперспективно.

Предлагаемая нами историографическая практика новой локальной истории покоится на рефлексии о способности видеть целое прежде составляющих его локальных частей, воспринимать и понимать контекстность, глобальное и локальное, отношения исторических макро- и микроуровней. Мы говорим об изучении локального, но его изучение предполагает не-локальность, т.к. исследовательская операция строится на признании глубокой взаимной детерминации «внешнего» и «внутреннего». Само же конституирование новой локальной истории идёт не от объекта исследования (локуса), её организация основывается на методологических процедурах. В отличие от традиционного подхода к изучению местной истории, новая локальная история сама определяет объект своего изучения, он не задан ей заранее территориальными рамками. Подобное понимание мы находим и у британских историков, которые все чаще стали ставить сложные вопросы о сельско-городских различиях (rural-urban differences)[7].

Наши утверждения покоятся на осознании того, что «исторический ландшафт» не дан историку; историк должен его построить сам. Культурная, социальная, экономическая, религиозная и политическая истории произведут совершенно разные карты, изучаемой исторической области. Исследователь, наблюдающий только часть, единичное, не ориентированный на современные историографические практики не выходит за рамки антикварного отношения к местной истории, поэтому традиционное историческое краеведение обречено на коммуникативную замкнутость.

Сегодня историческое краеведение отличается от нормативной историографии своей тягой к эмпирическому знанию. Такое знание побуждает местных исследователей обращать внимание на сбор любых «фактов». Сам же такой «сбор» это экстенсивная модель исследования, в которой присутствует комментирование всего, что есть в нарративных источниках, исторической литературе, легендах, устной истории и чаще она связана с некритическим отношением к ним.

Определение объекта исследования в кросс-исторических областях новой локальной истории предоставляет историку возможность уже на документальной фазе своей историографической операции ориентироваться на поставленные вопросы, которым не всегда находятся ответы в «традиционных» источниках. Значит, исследователь сам определяет источниковую базу, в которой уже нет места всякой иерархии и сегментированию исторического материала (источников), а присутствует его свободное понимание и признание необходимости изучения субъективных условий исторического познания.

Данный подход приводит историка к переориентации его нарратива от событийности к проблемности, а следовательно к иной конструкции следующей фазы историографической операции — объяснения/понимания, которая строится на важном подходе новой локальной истории к изучению любого, в том числе сельского сообщества — это формула «локус — как общность, основанная на различии». В последнем случае, объекты исследования открываются не только своей мультисоциальной, но и мультикультурной сторонами[8]. Таким образом, новая локальная история представляет собой экстравертный тип знания, который обеспечивает воспитание столь необходимой толерантности за счёт понимания и принимания другого как Другого[9].

Подходы новой локальной истории, несомненно, отличают сельскую историю от иных направлений, изучающих историко-аграрную проблематику. Аграрная история и история крестьянства, как проблемные поля, генетически связанные с социально-экономическим исследовательским пространством, не исключаются из историографической практики сельской истории, но в рамках новой модели получают социокультурный импульс.

Примечания
1. McKeown, Adam. Rethinking American History in a Global Age // Journal of World History. 2004. Vol.15. No.3. September. P.398.
2. Смотрите сайт научно-образовательного центра «Новая локальная история»
3. Маловичко С. И., Булыгина Т.А. Современная историческая наука и изучение локальной истории // Новая локальная история. Вып. 1. Ставрополь, 2003. С.10.
4. См., например: Astarita, Tommaso. Village Justice: Community, Family, and Popular Culture in Early Modern Italy. Baltimore & London: The Johns Hopkins Univ. Pr., 1999.
5. См., например: Helland, Janice. Rural Women and Urban Extravagance in Late Nineteenth-Century Britain // Rural History: Economy, Society, Culture. 2002. Vol.13. No.2. P. 179-197; Fletcher, David. The Parish Boundary: A Social Phenomenon In Hanoverian England // Ibid. 2003. Vol.14. No.2. P.177-196.
6. The British Association for Local History // www.balh.co.uk; Crosby, Alan. 1). Editorial: Abstract 1 // ; 2). Editorial // The Local Historian. 2002. Vol.32. No.1. February //
7. См., например: Сrockett, Alasdair. Rural-Urban Churchgoing in Victorian England // Rural History. 2005. Vol. 16. No. 1. April. P. 53-82.
8. Булыгина Т.А., Маловичко С.И. Культура берегов и некоторые тенденции современной историографической культуры // Новая локальная история. Вып.2. Ставрополь, 2004. С.16,18.
9. Румянцева М.Ф. Новая локальная история в проблемных полях современного гуманитарного знания // Междисциплинарные подходы к изучению прошлого: до и после «постмодерна». М., 2005. С.131-132.