Вы здесь

    • You are here:
    • Главная > Интеллектуальная история российской провинции



Интеллектуальная история российской провинции

Историко-педагогический журнал

ОБРАЗ ВЕЧЕВЫХ РЕСПУБЛИК В ИСТОРИЧЕСКОМ СОЧИНЕНИИ ПРОВИНЦИАЛЬНОГО ГИМНАЗИСТА [1]

Я держу в руках выпускное сочинение, написанное воспитанником Ставропольской мужской гимназии в 1856 г. (напечатано в Ставропольских губернских ведомостях № 44 от 3 ноября 1856 г.). Это историческое мини исследование выполнено Владимиром Демьяновским и называется "О Новгородской и Псковской общинах". На первый взгляд сочинение представляется научным исследованием логико-доказательного характера, и я попробую провести исследование этого текста и, на сколько это получится возможным, прослежу за тем, как рождался текст гимназиста.

Интересующийся проблемами современной историографии и интеллектуальной истории исследователь может наблюдать постепенное отклонение ученых от интерналистского подхода к истории науки (рациональный, прагматически направленный на иерархизацию знания), который отводил описательной историографии привилегированную роль в системе исторического знания. Интерес начинает представлять более широкий надрациональный подход, соотносящий науку с современным ей обществом и сосредоточивающий интерес на феномене внедисциплинарных интеллектуальных практик.

Современная наука стала обращать меньше внимания на событийную историю. Теперь образы, а не события становятся объектами изучения историков пост-постмодерна. В связи с этим, историки придают большее значение источникам, отражающим человеческую субъективность. Такими источниками, являются периодическая печать, воспоминания, переписка и, конечно, ученические или студенческие исторические работы, наполненные определенной информацией, несущей культурно-историческую специфику своего времени, а также представления, характерные для определенной социальной группы или общества в целом.

Внимательное чтение таких материалов позволяет исследователю вычленить способы постижения прошлого и его репрезентации людьми, не принадлежавшими к профессиональному цеху историков. Однако следует помнить, что историческое мышление таких авторов, конструировавших исторические образы, формировалось наукой, образованием, мировоззренческими установками, господствовавшими в их современности. Поэтому, Л.П. Репина, поставившая проблему личностного и глобального в пространстве интеллектуальной истории, замечает, что личностный и глобальный аспекты "имеют нечто существенно общее в своих теоретических основаниях - это, прежде всего, понимание социокультурного контекста интеллектуальной деятельности как культурно-исторической ситуации, задающей не только условия, но вызовы и проблемы, которые требуют своего разрешения[2]. Такую взаимосвязь окружающей культуры и текстов или, как это назвал Ллойд Крамер, "внешнего" ("outside") и "внутреннего" ("inside")[3], сегодня изучает "новая культурно-интеллектуальная история". Теоретическая модель, которой основывается на интерпретационных методах.

Я полагаю, что оптимальным методологическим инструментарием в данном случае послужит историографический микроанализ, который позволяет обратить внимание на выбор "рационального" поведения автора. Применяемый метод "нарративного разделения" дает возможность идентифицировать ту область нарратива, которая была привнесена как практическая, выразительная или парадигматическая конструкция и вступила с рациональным дискурсом в конфликт[4].

Объект исследования, выбранный (по согласованию с наставниками) Владимиром Демьяновским ("О Новгородской и Псковской общинах"), вызывает удивление у профессионала, поскольку тема эта редкая. Нет, не в наши дни. Сейчас пишется много статей и монографий о Новгородской и Псковской республиках, автор этих строк сам часто дает такие темы студентам историкам, пишущим курсовые, выпускные или дипломные работы. Но она была довольно редка именно для середины XIX в.

Первым еще в 60-х гг. XVIII в. ее поднял известный русский историк, академик Г.Ф. Миллер в работе "Краткое известие о начале Новгорода". В начале XIX в. этой темой занялся общественный и религиозный деятель киевский митрополит Евгений (Болховитинов), написавший позже исследование и по истории Пскова. Вслед за ним о прошлом Новгорода (во многом повторяя митрополита Евгения) писал историк и археолог К.Ф. Калайдович. Известный писатель А.Ф. Вельтман используя полный риторики "высокий штиль" в 1834 г. написал "О Господине Новгороде Великом", а в 1845 г. была опубликована известная диссертация С.М. Соловьева "Об отношениях Новгорода к Великим Князьям"[5]. Небольшие очерки о древностях Новгорода и Пскова представляли и другие историки XVIII - первой половины XIX в., но они не посвящались главному - изучению общественного строя этих северных республик. Даже среди исследователей останавливавших свое внимание на их внутреннем устройстве, немало тех, кто вслед за предположением Миллера уверенно стал доказывать, что демократические порядки там были заимствованы из северогерманских городов. В XVIII в. так считали М.Д. Чулков и Н.С. Ильинский[6], а в первой четверти XIX столетия такая мысль пришлась по душе митрополиту Евгению и Калайдовичу. Кроме того, нечего и говорить, что в царствование Николая I воспевать новгородское народоправство приходило на ум лишь "сумасшедшему"[7].

К моменту написания Демьяновским своего исторического сочинения не прошло и двух лет со дня смерти императора Николая I, либеральное крыло из окружения его приемника только проводило пробу сил в преддверии будущих реформ. Было бы очевидной ошибкой утверждать, что провинциальный ученик седьмого, выпускного класса гимназии взялся описывать республиканские порядки Новгорода под влиянием каких-то модных столичных идей, которые еще просто не оформились. Но юноша не мог заимствовать сочувствие политическому быту северорусских народоправств и у русских историков, на выводы которых он опирался. И мы это скоро увидим. Здесь сразу уместно представить тех, кто оставил явный, указанный им самим след в историческом построении нашего сочинителя. Это древнерусские книжники - составители летописных списков, Н.М. Карамзин, Н.А. Полевой, Н.Г. Устрялов и С.М. Соловьев. Тогда что же повлияло на выбор темы Демьяновского? Сказать, что повлиял оппозиционный воздух Ставрополя, в котором было полно сосланных, разжалованных, отправленных в "почетную ссылку" и вообще недовольных правительством людей, будет означать лишь нашу вероятную посылку.

Новгородская история Демьяновского начинается с риторического "зацепляющего крючка" о воздействии на человеческое сознание громких исторических имен: "Можно ли, например, не призадуматься при имени Рима или Афин? Чье сердце не встрепенется при словах Иерусалим или Голгофа!" Таким образом, гимназист выводит нас на широкое поле человеческой памяти, затрагивая героико-мифологическую и религиозную струны нашей психики. Он ведет нас дальше, сужает общечеловеческое поле памяти родным для нас этническим участком и вопрошает: "Может ли после этого русский быть равнодушным при словах Киев, Новгород, Псков, Москва и других великих именах его отечественной истории?" После этого Демьяновский дает краткую, яркую и состоящую из оценочных тропов характеристику древнерусским городам: "Киев - купель Руси, Москва - начало политического величия русского народа. Новгород - представитель старины чисто славянской, без примеси варяго-русского начала".

В приведенных словах понятно все, кроме последнего - "варяго-русского начала". Не следует видеть в Демьяновском антинорманиста, поэтому сразу надо предположить, что под "варяго-руссами" он понимал варягов - скандинавов. Но под "варяго-русским началом" наш исследователь имел в виду не просто определенный этнокультурный элемент, а определенный политический быт, общественную практику, почему Демьяновский далее и написал: "Эта-то особенность Новгорода в семье русской и заставляет меня представить характеристику его общественного быта до слияния Новгорода с городами варяго-русского устройства (курсив мой, - С.М.). По смыслу летописей Новгород и его пригород, или колония, Псков составляли общины, в которых правление было представительное, между тем как другие города Древней Руси выражали строго монархическое начало. Различие между этими двумя формами общественной жизни самое резкое".

Последняя мысль автора не оставляет сомнения в том, что именно "варяго-русское начало" привело к установлению монархических порядков в других городах Древней Руси в противоположность демократической практике свойственной Новгороду и Пскову. Наш вывод подтверждает фраза Демьяновского, помещенная в примечания, где он указывает, что "Новгород сохранил свою национальность". Видимо здесь он также имел в виду не просто абстрактную этническую чистоту, а старый славянский общественный быт. Однако мы знаем, что варяги первоначально пришли именно в Новгород и, если было их влияние на социально-политические отношения славян, то именно там. Демьяновский представил это место так, что варяги унесли свой политический быт из Новгорода, где, задержавшись не на долго, ушли в другое место, видимо на юг в Киев.

В отмеченных нами местах автор не дает явного повода для предположения о заимствовании им этих утверждений, у какого либо авторитета, но источник его оригинального построения все же отыскать можно, он не был общепризнанным в науке. Нечто подобное мог писать только один историописатель. В первой книге "Истории русского народа" Н.А. Полевого (оригинала в отечественной историографии) читаем: "Если положим, что первое построение варяжского городка на Ильмене (Новгорода - С.М.) было в 864 году, то найдем, что через двадцать лет варяги уже решительно оставили свой Ильменский притон, и действия главного табора их все сосредоточилось на Днепре, в Киеве"[8]. Как видим, похоже, но не всё, ставропольский гимназист обошел вниманием указание Полевого на построение Новгорода варягами, ему нужно было совершенно иное.

Интересующие нас высказывания можно найти и в других местах сочинения Полевого. Вот они: "Из лесов новгородских двинулись варяги на Днепр: Север предан был им своей судьбой; главное гнездо руссов утвердилось на Днепре…", "На Волхове, близ озера Ильменя был Новгород, древнее первоначальное местопребывание варягов, оставленное ими, и чрез то получившее самобытную жизнь", "… когда варяги после двадцатилетнего пребывания оставили славян ильменских, там образовалась уже общественность и нашла средства упражнять свою деятельность"[9]. Как можно заметить, Демьяновский не переписывал приведенные слова Полевого, а заимствовал у него общую идею об оставлении варягами новгородской земли (их переселении в Киев), которая возвратила "самобытную жизнь". Вот почему он по-своему отметил, что "Новгород сохранил свою национальность". И следующее, Полевой не приводил понятие "монархия" относительно иных городов Руси. Историк давал только эпитеты их князьям, как "властелин", "повелитель", говорил об их "неограниченной власти", но монархами князей не называл, что не вписывалось в его схему "семейственного феодализма"[10] (10, с. 213-215). Утверждать, что ставропольский гимназист самостоятельно решился называть древнерусских князей монархами, было бы ошибкой. Это была давняя традиция, берущая начало еще в сочинениях московских позднесредневековых книжников, в XVIII столетии она превратилась в своеобразное клише[11], содействовала установлению терминологической неясности[12], ее отголоски можно найти и в исторических нарративах XIX в.[13]

Нашего автора конечно можно обвинить в приверженности архаическому взгляду, в незнакомстве с иной исторической литературой, но это будет несправедливым. Можно при помощи источников доказать, что исследователь допускает ошибки и вообще дальнейший наш разбор этого сочинения построить на выявлении ошибок и заблуждений автора. Но, Боже мой, какой скучной станет эта статья. Как будет она похожа на многое, что писалось и до сих пор еще пишется в историко-научной области, где присутствует определенная центрация (заданность) и предсказуемость, постепенное и неуклонное движение человеческой мысли от незнания и заблуждений к прогрессу науки. Нет, такого мы уже начитались довольно. Нам интереснее человек, а не абстрактный прогресс, мы хотим узнать о любой индивидуальной попытке конструирования образа прошлого, о даже незначительном интеллектуальном поиске ставропольского подростка. Таким образом, призывая к детерминированности исследования, мы обратим свое внимание на творческую активность ставропольского гимназиста, станем ориентироваться не на лежащие на поверхности его городской истории факты, а на их деконструкцию и понимание глубинного смысла сообщений.

Следовательно, Демьяновскому нужны были "монархи" в древнерусских городах, без них он не смог бы выполнить своей задачи: представить "особенность Новгорода в семье русской", где различие "между… двумя формами общественной жизни самое резкое". Этот момент уже дает нам возможность понять, что гимназист буквально не привязывал свою мысль к букве источников и исторической литературы, он не был профессиональным историком, что и давало ему возможность обходить правила научной работы. У него была своя идея, но идея, взращенная усилиями крупных русских историков и его учителей, и именно она представляет для нас интерес, ее нам необходимо выявить.

Сразу после указания на разность политических систем в древнерусских землях, Демьяновский дает их характеристики, то есть определение "общинного устройства" и определение устройства "монархического", причем настораживает именно первое. Нет, определение вполне приемлемо, его суть состоит в децентрализации власти ("разъединяет… власть на многие отдельные средоточия"). Привлекает внимание понятие, употребленное автором. На его место можно поставить "демократическое" или "республиканское" и историки уже давно пользовались последними при указании на новгородские порядки, но наш исследователь указал - "общинное". Возникшая настороженность не обманет нас, однако, все по порядку, так как Демьяновский вслед за определениями привел "дежурную фразу": "Первый ("общинный" по его определению - С.М.) богат внутренними потрясениями, а второй (монархический - С.М.) правильным развитием общественных отношений". Я не случайно указал, что это "дежурная фраза", это заученное, избитое политическое клише его времени. Он должен был его привести. Но Демьяновский привел его так, словно продемонстрировал нам некую палеонтологическую окаменелость. Как диссонируют последние слова с последующей новгородской историей гимназиста, как будто чужой голос вторгся в этот дискурс. Это чистая игра по правилам эпохи.

Вместе с автором вернемся к "общинному устройству". Демьяновский предлагает нам "уразуметь", "что такое община". И вот здесь нам предоставляется возможность распутать интеллектуальный клубок, свернутый автором. Он начинает объяснять общину сообщением летописца о роде. Сообщение же берет из рассказа о родовых отношениях С.М. Соловьева: "Каждый жил со своим родом отдельно, на определенном месте, каждый владел своим родом"[14]. Русский историк предварил сообщение летописца фразой: "Что касается быта славянских восточных племен…", и заканчивает рассуждением о их быте, но не общинном а родовом[15]. Но и наш автор следует за ним, лишь несколько его перефразируя, рассуждает о роде, родоначальниках и старейшинах и делает на первый том "Истории" Соловьева три сноски.

Затем ставропольчанин пишет: "Наконец, защита от внешних неприятелей, увеличение и размножение родов потребовало более определенных отношений, вследствие этого родовые отношения преобразовались в общинные, а верховная власть получила более обширные размеры: образовались народные собрания, или вече". И он снова дает сноску на сочинение Соловьева. Однако в обозначенном месте "Истории России" мы находим иное. Помимо указания на "междоусобия", там читаем: "… как развито было общественное устройство, видно, что до призвания князей оно не переходило еще родовой грани; первым признаком общения между отдельными родами, живущими вместе, долженствовали быть общие сходки, советы, веча…"[16] и т.д.

У Соловьева мы не находим понятия "община", которое можно и не искать в его изложении древнерусского периода истории. Все дело в том, что в отечественной исторической мысли 40-50-х гг. XIX в. существовала оппозиция понятий "род" и "община". Западник С.М. Соловьев являлся как раз таки одним из виновников создавшейся ситуации, будучи сторонником "родового быта" восточного славянства. Противоположная партия - славянофилы, напротив доказывали исконность "общинного быта" у восточных славян в отличие от германцев. Например, В.Н. Лешков подчеркивал, что "отличительное свойство нашего народа, сообщившее особенность его истории, состоит в общинности (здесь и далее курсив мой, - С.М.), в общинном быте, в способности составлять общины, и постоянно держаться общинного устройства, порешая все, при посредстве общины"[17].

Конечно, в среде приверженцев обоих теорий высказывались мысли, прочтение которых без контекста не всегда дает возможность определить, принадлежат ли они стороннику "родового быта" или "общинного быта". Так, брат известного славянофила И.В. Киреевского П.В. Киреевский замечал, что "государственное устройство всех славянских племен было основано на отношениях родовых". Но П.В. Киреевский говорит и об общинах, в том числе общинах городских[18]. А, соратник Соловьева, западник К.Д. Кавелин в 1846 г. указывает: "Поселения становятся общинами. Некоторые из них для защиты от внешних врагов строят ограды и получают названия городов". Однако до этого момента Кавелин писал о родовых поселках[19]. Все это можно встретить в текстах историков и историописателей 40-50-х гг., но Демьяновский опирался на Соловьева, который об общинах в Древней Руси не писал.

Вероятно, нам необходимо вернуться к замечанию сделанному выше; наш сочинитель понятие "община" поставил там, где другие употребляли понятия отражающие признаки народоправства "демократия" или "республика"[20]. Значит Демьяновский под "общиной" подразумевал не тип гражданского общежития в городе, а форму государственного устройства. Найдем ли мы схожие мысли в историографии того времени? С вопросом об общинном устройстве нам, конечно, следует обратиться к славянофильствующим историкам. Но их то, как раз города интересовали меньше всего, ведь последние разрушали взлелеянный ими иллюзорный крестьянский мир.

Единственным историком славянофилом, изучавшим древнерусский городской строй был И.Д. Беляев. В его работе "Города на Руси до монголов", написанной в 1848 г. мы действительно находим места, где исследователь говорит о городских общинах. Приведем лишь некоторые значимые для нас знаковые концепты из его исторического дискурса: "Каждое селение, вошедши в состав города, не сбрасывало с себя исконных условий отдельного общинного быта (здесь и далее курсив мой, - С.М.)", "общинного союзного разновластия", "общинная жизнь", "городской общины", "общинная жизнь проникала все слои древняго быта наших предков, и особенно была развита в городской жизни" и т.д.[21]

Казалось бы вот они близкие к историческому построению ставропольского гимназиста слова. Но не все так просто. Во первых, по мнению Беляева, город состоял не из одной, а из нескольких общин, которые могли быть даже враждебны друг другу: "и эта община не была единственною в Новегороде", "многия другия общины", "перепутала все отношения общин в старейшем и богатейшем из Русских городов Новегороде"[22]. Во вторых, Беляев считал, что общинная жизнь была присуща всем старейшим древнерусским городам, а не только Новгороду или Пскову, поэтому у него можно найти слова: "Обищинная жизнь наших древнних городов", "наши древние города очень долго сохраняли свой исконный общинный характер, так, что Историк может изучать его даже по приглашении Варягов, и не только в Новегороде и его пригородах, но и во всех других краях Руси, в которых, по видимому, влияние Варягов имело более успехов"[23]. Приведенная мысль противоречит выводу, который мы нашли в рассуждении Демьяновского. У него не только город был представлен одной общиной, а эта община имела признаки политического строя, но она была еще и феноменом (вместе с псковской общиной) в русской общественно-политической практике. Попытаемся найти источник его идеи в другом месте, в окружении самого гимназиста.

Славянофильская мысль могла воздействовать на ум ставропольского юноши не только посредством литературы. Ее могли внушить и учителя. Известно, что в период обучения Владимира Демьяновского в Ставропольской гимназии историю там преподавал старший учитель И.Я. Сциславский, который являлся выпускником университета Св. Владимира в Киеве[24]. В этом университете читал лекции профессор Н.Д. Иванишев, ученик известного славянофильствующего чешского ученого В. Ганки. Да и вообще в 30-х гг., когда Иванишев проходил стажировку в Праге, этот город был главным центром и рассадником славянского национального учения[25]. Конечно идею о славянской особенности Иванишев не мог не внушать своим студентам, а его славянофильские мысли присутствуют и в опубликованных работах. Так в одной из работ он так развивает мысль о происхождении города от сельской общины. Историк права пишет: "…Общины, состоявшия из одного селения встречаются редко; большею частию оне заключали в себе несколько, от четырех до девяти, соседних селений. Одно из селений, составлявших общину, служило центральным местом, в котором собирались крестьяне на вече. Частое стечение народа в это селение развивало городския отрасли промышленности, ремесла и торговлю. Тогда селение обращалось в местечко или город". Такой город в древние времена выступал центром общины[26].

Мог ли старший учитель истории Сциславский донести до гимназистов такую мысль киевского ученого? Конечно, мог. Но и она не вполне сходится с построением Демьяновского. Иванишев говорит о славянском градообразовании и городской общине вообще. Его теорию можно подвести под культурные древнейшие пласты любого старого славянского города. А у Демьяновского общиной был лишь Новгород (и потом Псков). У Иванишева ни слова не говорится о родовых отношениях, а Демьяновский начинал именно с них.

Итак, надо признать, что источник идеи о новгородской общине, выраженной Демьяновским в сочинении, нам так и не удалось определить. И знаете, от такого признания становится легче. Ставропольский юноша ее в готовом виде не заимствовал ни у кого. Его мысль впитала научные построения, как западников, сторонников "родового быта", так и славянофилов с их "общинной" теорией, не исключено, что на него подействовали и рассказы о русской истории его учителя Сциславского, опосредованно передавшие пражско-киевское славянское национальное учение. Однако в итоге мы явились свидетелями индивидуального интеллектуального поиска гимназиста и с ним связано очень важное, на наш взгляд замечание. Но еще не настало время его приводить.

Вернемся к городской истории Демьяновского. Рассказав об общинном устройстве Новгорода, он замечает, что "при В. Кн. Ярославе они [новгородцы] просили восстановить прежний их политический быт". В другом месте автор поясняет эту мысль, сказав, что после оказанной Ярославу Владимировичу помощи тот "по утверждении на прародительском престоле… дарует Новгороду льготные грамоты, утверждающие за ним дорюриковскую вольность". По этому поводу можно просто заметить: молодой человек, привел старую историческую байку. В отечественной историографии уже давно существует мнение, что новгородское и псковское государственное устройство представляло исключение из общего строя древнерусских земель. Это мнение появилось не на голом месте, а имело под собой солидную документальную базу, созданную новгородскими и московскими книжниками. Сами новгородцы постоянно ссылались на "грамоты" (привилегии на вольность) Ярослава. Но в действительности никто из историков "грамот" Ярослава в руках не держал. Значит, ни о каких "вольностях", якобы предоставленных новгородцам, мы говорить не можем[27] (8, с. 300).

Но давайте внимательнее отнесемся к повествованию Демьяновского. Он отсылает нас к Соловьеву. Неужели известный русский историк мог подать к такому заключению гимназиста повод? Последний же поступил очень предусмотрительно, он не указал номер страницы работы Соловьева "Об отношении Великого Новгорода к Великим Князьям", откуда "взял" приведенное сообщение. Ищите, где хотите. Мы воспользуемся этим и обратимся к соловьевской "Истории России", куда историк позже включил почти всю свою диссертацию о Новгороде. Действительно, ученый написал о "льготной грамоте", но о другой. У Соловьева читаем: "Относительно внутренней деятельности Ярослава упоминаются распоряжения в Новгороде. Сам Ярослав, княжа здесь, отказался платить дань в Киев; ясно, что он не мог установить снова этот платеж, ставши князем киевским, тем более, что новгородцы оказали ему такие услуги; вот почему он дал им финансовую льготную грамоту (курсив мой, - С.М.), на которую они ссылаются впоследствии при столкновениях с князьями"[28]. Ученый сообщил о финансовых льготах дарованных Новгороду, но не о "дорюриковской вольности". Зато о "льготных грамотах" и не только финансовых упомянул Полевой: "Ярослав сложил с них (новгородцев - С.М.) дань и дал им льготные грамоты", и далее, "Льготные грамоты Ярослава не дошли до нас"[29].

Мы столкнулись со странной ситуацией. Автор сочинения не менее десяти раз сделавший сноски на "Историю" Полевого (я специально подсчитал) в других местах, не подкрепил свою мысль действительно имеющимся у того указанием и, напротив, указал на Соловьева, который нужное Демьяновскому не писал. То, что наш сочинитель был знаком с приведенными словами Полевого, он доказывает сам, выписав с этой же страницы работы историописателя статьи из более поздних договоров и уставов новгородцев и князей.

Не напоминает ли эта ситуация ту, с которой мы столкнулись выше? Схожесть есть. Заключается она в той же самой авторской идее, из-за нее и затеяна игра с текстом. Демьяновский не гнался за научной "истиной", а пытался превратить свою эмоциональную идею в посылку логического рассуждения, репрезентируя образ прошлого именно таким способом. Ему необходимо было лишний раз подкрепить свою мысль об "особенности" Новгорода, но теперь уже несуществующими "грамотами" о его вольности. Неслучайно, следом за "соловьевским" сообщением Демьяновский поместил свое короткое размышление: "Все города земли Русской признают в своем князе правителя неограниченного: они видят в нем осуществление высшей власти. Но не то мы замечаем в Новгороде". А то, что гимназист "сослался" на Соловьева может служить интересным фактом для специалистов в области историографии. Он свидетельствует, что в провинции, в Ставропольской губернии гимназисты старших классов сумели оценить новый научный подход ведущего представителя государственного направления в исторической науке. Соловьев, чья "История России" еще не была полностью им написана (к 1856 г. была издана лишь первая треть 29-ти томного издания) стал признанным авторитетом в области исторического знания не только в столицах. Вот почему, пренебрегая научностью, Демьяновский в спорном месте "сослался" именно на него.

Наше предположение, что автор сочинения старался при каждом удобном случае подчеркнуть политическую свободу Новгорода, подтверждает его рассуждение, следующее за указанием на вечевые порядки: "И вот эти-то особенности так рельефно отличают Новгород от городов варяжской Руси, от городов, быт которых тесно связан с волей князя, Помазанника Божьего". Теперь он сделал ссылку на "Историю" Полевого. Вы думаете "Помазанника Божьего" мы у последнего найдем? В указанном Демьяновским месте, а это начало 2-й книги "Истории русского народа", действительно Полевым дается пространное рассуждение о князьях и о положении в Руси северной и южной. Свидетельства об олицетворении даже великого киевского князя с "Помазанником Божьим" там нет. Но "Бог" упоминается. Полевой пишет: "Видя пороки его (князя - С.М.), народ говорил, что Бог посылает плохих властителей за грехи народа, и только бунт народный раздирал очарованную завесу княжеской власти"[30].

В последнем случае смысловая нагрузка иная, нежели у Демьяновского. Кроме того, Полевой здесь повел разговор о "бунте народном", а ведь это ни что иное, как вечевые сходки киевлян, белгородцев, владимирцев и т.д. Даже построивший монархическую схему русской истории Н.М. Карамзин не представлял склонившихся под княжеским гнетом жителей древнерусских городов. Он писал: "Самый народ Славянский хотя и покорился Князьям, но сохранил некоторые обыкновения вольности, и в делах важных, или в опасностях государственных, сходился на общий совет. Белогородцы, теснимые Печенегами, рассуждали на Вече, что им делать. - Сии народные собрания были древним обыкновением в городах Российских, доказывали участие граждан в правлении и могли давать им смелость, неизвестную в Державах строгого, неограниченного Единовластия"[31]. О жителях Киева он заметил: "Но граждане столицы, пользуясь свободою Веча, не редко останавливали Государя в делах важнейших: предлагали ему советы, требования; иногда решали собственную судьбу его"[32].

Мы привели тексты Карамзина не только для того, чтобы на фоне городских рассуждений исследователя, обвиненного в приверженности монархической идеи еще при жизни, показать, что Демьяновский порядки в иных кроме Новгорода городах представил единодержавнее, чем тот. Нет, для нас это не столь важно. Наш сочинитель не был монархистом, и он преследовал иную цель, а его зависимость от идеи приводила даже к потере логической нити рассуждений. Дело в том, что автор в одном месте отошел от жесткого противопоставления "общинности" и "монархии" и пояснил, ссылаясь на того же Карамзина, что только при московских князьях "созрела на Руси идея о монархии в настоящем значении этого слова".

Приведенное место о "Помазаннике Божьем" не последнее в историческом нарративе ставропольского гимназиста, где он пытается играючи эксплуатировать корифеев русской исторической науки. Вот, например предположение, приписанное Демьяновским Карамзину: "Вероятно, также и Олег удалился из Новгорода вследствие невозможности переродить этот город в отношении политическом". Но разве Карамзин представлял этого князя таким слабым, нерешительным и страшащимся опасности? Нет, он оправдал устроенное им злодейское убийство киевских князей Аскольда и Дира, а о мотивах ухода в Киев написал: "Монархи народов образованных желают иметь столицу среди Государства, вопервых для того, чтоб лучше надзирать за общим его правлением, а вовторых и для своей безопасности: Олег, всего более думая о завоеваниях, хотел жить на границе, чтобы скорее нападать на чуждые земли; мыслил ужасать соседей, а не бояться их"[33]. Разве можно после этих слов заподозрить Карамзина в сделанном предположении, будто Олег боялся буйных новгородцев? Конечно, нет.

Однако есть одна, правда очень хрупка версия, что такое предположение Демьяновскому все же было внушено. Начнем с того, что в Харьковском университете существовала традиция издавать сборники с научными речами выпускников. Так вот, в речи Склабовского (инициалы, к сожалению, не указаны), произнесенной еще в 1818 г. есть мысль присутствующая в сочинении Демьяновского. Олег ушел на Юг именно из-за "готовых к возмущению Новгородцев". Кроме того, у Склабовского мы находим замечание, что правление предшественника Олега Рюрика было беспокойным, так как народ "непривык повиноваться единой Самодержавной власти"[34].

Нечто подобное написал и наш гимназист: "Нет сомнения, что Рюрик силой удерживал беспокойных новгородцев, стараясь приучить их к новому порядку вещей - монархическому". Мы уже привыкли к тому, что значимые для автора мысли тот приписывал определенному авторитету. Так вышло и на этот раз, в сочинении стоит сноска на Карамзина. Но вот что получается, если у Демьяновского "нет сомнения" относительно беспокойного правления Рюрика, то у автора названного им источника оно есть и еще какое, поэтому о предполагаемом недовольстве новгородцев во главе с легендарным Вадимом известный историограф заметил: "… Однако ж сие известие, не будучи основано на древних сказаниях Нестора, кажется одною догадкою и вымыслом"[35]. Что это, снова игра с текстами? На данный вопрос мы ответим потом, пока же можно с определенностью сказать; мотив поступка гимназиста нам вполне понятен. Сообщение о "беспокойстве" для Демьяновского было, кстати, так как оно лишний раз демонстрировало свободолюбие новгородцев.

Сложнее определиться с источником мысли о "беспокойстве" новгородцев при Рюрике и Олеге. Мог ли воспользоваться гимназист харьковским университетским изданием 1818 г.? Маловероятно, но мог. Многие учителя Ставропольской гимназии в разное время окончили Харьковский университет. С их помощью формировались две библиотеки гимназии, куда они часто сдавали привезенные книги. Но они могли познакомиться с интересующей нас мыслью в самом Харькове и уже в Ставрополе донести ее до учеников. Известно, что в гимназии работали выпускники историко-филологического факультета Харьковского университета словесники Ф.Д. Илляшенко (преподавал в 1845 - 1855) и Н.И. Воронов (преподавал в 1854 - 1856)[36]. С обоими Демьяновский должен был быть знаком. Но это проблемы не снимает, она остается открытой.

Представляет интерес еще одна игровая ситуация с текстом, проведенная нашим автором. Касается она истории города Пскова. Молодой исследователь указал, что этот город представлял собой первоначальное поселение новгородских купцов. Подчеркнув: "Такому происхождению обязан своим существованием Псков", он отослал читателя к Соловьеву. В сноске он пояснил: "Мы читаем у г. Соловьева, что Новгород выселял свои колонии: так, например, Новый Торг, Орешков и другие…". Действительно, именно существованием удобной озерно-речной системы объяснил появление новгородских колоний - пригородов русский историк, но город Псков в их числе он не называл[37]. Демьяновский в том же примечании продолжает: "Пригородные отношения Пскова к Новгороду находятся в самой тесной связи с системой Псковского или Чудского озера". У Соловьева же мы находим иное: "В тесной связи с системой Ильменя находится система Чудского или Псковского озер: кривичи изборские находятся в союзе со славянами новгородскими, вместе с ними призывают князей; несмотря, однако на эту тесную связь, несмотря на то, что Псков, сменивший Изборск, находился в пригородных отношениях к Новгороду, Псков с самого начала стремился к самостоятельности…"[38].

Соловьев не писал, что новгородцы основали Псков, более того, он указал, что этот город первоначально находился в области Изборска. Конечно, не принадлежит перу историка и последующая фраза Демьяновского: "Когда же размножилось число жителей этой Новгородской колонии и она, подобно Новгороду, ощутила потребность наряда, то тогда за формой выражения власти обратилась к Новгороду как своей метрополии". Но эта фраза поясняет замысел нашего автора. Связав города родственными отношениями, он объединяет их и одинаковыми политическими системами.

Демьяновский не стал делать в начале своего сочинения этнографического введения, не рассказал, как это делали историки, что Новгород находился в земле племени ильменских славен, а Псков принадлежал совершенно другому племени - кривичам. Ставропольский гимназист не последовал за историками и проигнорировал указания на то, что Псков, став пригородом Новгорода, тяготился своим положением и вел долгую борьбу за независимость, закончившуюся его победой. Вместо этого он подкрепил свой образ прошлого словами: "Новгород подал руку Пскову, и они пошли бодро, поддерживая друг друга…", "Верный был у него… союзник, "брат Нову-городу молодший", Псков…" Вот этим и ценны мысли автора - гимназиста. Он поднялся над исторической реальностью, предложенную текстами известных историков, пренебрег поиском или хотя бы приближением к "истине", последние для Демьяновского значили меньше чем идея о вольности, которая для него заключалась в образе "общинного устройства". Символом этого устройства он видел вече, "которое и есть одно: повелитель неограниченный, судья своевольный". Вот она его идея, ради которой он и предпринял сложную игру с текстами историков и своими мыслями. Его идея это народное собрание - вече, высшее проявление "общинности". Он о нем написал: "И оно одно было душой всего Новгорода, без которого он не мог существовать самобытно. Отними душу у живого существа, и оно окончит свое земное бытие, сделается прахом; так и Новгород без веча был мертв и ничтожен".

Теперь настало время привести замечание, о котором было обещано выше. Не напоминают ли новгородские (и псковские) порядки в сочинении гимназиста демократию? Я уже указывал, что другие историки применяли к древнему Новгороду термин "республика". Так вот, мне представляется, что понятия "общинное устройство", "община" были лишь кодом, а под ними Демьяновский подразумевал иные понятия. Ими и были "демократия" или "республика". Значит это снова игра, но, на мой взгляд, самая важная для автора.

Наверно я не ошибся, приступив к изучению исторического нарратива гимназиста не через выявление его ошибок, а через деконструкцию текста, которая дает возможность выявить авторскую мысль, манифестируемую идею и осмыслить его интеллектуальный поиск образа прошлого. Поэтому теперь можно сделать уточнение: перед нами не городской рассказ, а "общинный", и в более широком значении не научный дискурс, а идеологический. Как это похоже на вечные поиски русской интеллигенции. Однако вернемся к коду повествования, которым была община. Вы скажите, такой общины не бывает? Бывает, она и есть образ - мечта. Это мечта о лучшей жизни и, слава Богу, что есть люди, которые способны так мечтать, пусть даже в категориях прошлого.

Итак, источником идеи нашего автора во многом стала занимаемая жизненная позиция, порожденная юношеской попыткой найти собственное гражданское смыслоозначение. Демьяновский затеял игру с текстами для репрезентации в сочинении своего образа прошлого и самым ярким примером такой игры стали аллюзии на чужие тексты. Его игра напоминает театр, в котором на сцене с новгородскими декорациями (заимствованными из других театров) на протяжении всего спектакля звонит лишь вечевой колокол. Мне уже приходилось замечать, что творчество, в том числе и историко-научное, - это своеобразный театр, в котором человек не просто следует какому-то закону, но вступает с этим законом в игровые отношения, опосредованные некими смысловыми мотивами[39]. Игру ставропольского гимназиста при внимательном изучении его исторического нарратива, как мне кажется, удалось обнаружить, как и сам ее смысл. Однако надо отдавать себе отчет, что историческое сочинение ставропольского гимназиста остается открытым для множества иных прочтений, зависимых от субъектов восприятия этого текста.

Демьяновский же еще не успел поучаствовать в полную силу в настоящем театре истории, но явно хотел приложить силы для процветания любимой Родины. Впереди у него вся жизнь, а в душе светлый, пусть и идеализируемый, но идеализируемый с любовью образ вольного прошлого предков. Что же Володя, в путь. Куда ты пойдешь? Ведь впереди, через несколько лет Россию ждет череда либеральных реформ нового правительства и кое-что из твоей мечты начнет воплощаться в реальности (а Вы говорите, не бывает таких "общин"). Но ты об этом еще не знаешь…