Вы здесь

    • You are here:
    • Главная > История пограничных областей



История пограничных областей

read what he said

НОВЫЕ НАПРАВЛЕНИЯ ИЗУЧЕНИЯ РЕГИОНАЛЬНОЙ ИСТОРИИ: ИСТОРИЯ ПОГРАНИЧНЫХ ОБЛАСТЕЙ СЕВЕРНОГО КАВКАЗА

Историографические практики последних лет свидетельствуют о драматических изменениях в способах, которые позволяют историкам на основе уже известных источников по-новому задумывать и проводить репрезентации прошлого. Институционализация множества исторических субдисциплин, стремление к полидисциплинарности исторических занятий в широком комплексе гуманитарного знания о культуре и человеке привело к появлению новых терминов и понятий, методов и исследовательского инструментария. По справедливому замечанию Питера Бурка, представителям различных исторических субдисциплин становится всё труднее говорить (harder to talk) друг c другом. Однако мы должны выдержать эту ситуацию, она несет надежду на новый научный синтез (1, с. 20). Идёт демократизация исторического знания, профессиональная историография является сегодня лишь одним из примеров увеличивающегося разделения труда. Хотят этого историки или нет, они должны интересоваться вопросами, которые долгое время находились в поле зрения социологов, представителей других социальных и гуманитарных дисциплин. Проявление такого интереса вкупе с современным эпистемологическим и методологическим поиском наполняет новыми чертами ряд исторических субдисциплин, которые возникли отнюдь не сегодня, но именно сегодня их предметные исследовательские области становятся особо актуальными.
В данной статье мы затронем вопрос о не вполне "новом", но захватывающем всё большее внимание историков направлении, институализировавшимся как "история пограничных областей" (Borderlands history). Такая процедура нам представляется важной, потому, что принципы, приёмы и исследовательский инструментарий, выработанный в рамках указанного направления, вполне применимы для изучения именно региональной истории.
Жанр изучения границы (Border Studies) становится популярным в общественных и гуманитарных дисциплинах США, однако это не совсем то, что заслуживает нашего внимания, т.к. в этом направлении больше работают социологи, политологи, психологи и др. Интерес к изучению пограничного региона (Border Region) был вызван работой "Испанские пограничные области" ("Spanish Borderlands") американского историка Герберта Юджина Болтона, вышедшей ещё в 1921 г. Учёный обратил внимание на те области континентальных Соединенных Штатов, которые некогда являлись частью Испанской империи. Болтон отметил, что на этой территории США остался испанский "отпечаток", следовательно, термин "Spanish Borderlands", применённый к штатам Юго-запада и вплоть до Среднего Запада, отличает этот регион от других регионов, бывших под французским или английским колониальным влиянием (2, с. VIII).
На драматический характер пограничной истории США и Мексики историки обращали внимание ещё до Болтона. Однако они больше интересовались вопросами, демонстрировавшими подчинённое положение испанских и мексиканских территорий и оправдывавшими американское завоевание региона. Следует отметить, что на их взгляды в сильной степени влияла природа антикатолического фанатизма, который присутствовал в англо-американском обществе в XIХ и начале XX столетий. Болтон первым сделал попытку представить отдалённое испанское колониальное прошлое, которое непосредственно не бросало вызов "закономерности" (здесь и далее курсив наш - М.К., С.М.) англо-американской экспансии. По его мнению, уклад жизни и общественные отношения, господствующие на американском юго-западе достаточны для того, чтобы в пределах США сформировалась область и культура, живущая собственной идентичностью. Художественные образы, жилые и хозяйственные постройки, также как и христианские миссии, ранчо и т.д. явились для Болтона материальной очевидностью существования такой области. К этому перечню можно добавить и социальные традиции, в частности права женщин, которые имеют связь с испанским наследством (2, с. X).

На наш взгляд, нужно обратить внимание ещё на один, актуальный сегодня, аспект культуры пограничных областей, а именно на производство текстов о жизни и истории этих мест. В XIX - начале XX вв. беллетристическая литература была разнообразна, богата, информативна и, как замечает Барбара А. Дрисколь, иногда наивна и весьма смешана. Тексты часто сосредотачивались лишь на некоторых аспектах мексиканской культуры, а также на отношениях американцев с мексиканцами. Их авторы не различали Мексику как страну и мексиканское присутствие в американском Юго-западе. Они воспевали красоту природы, следовали определённым стереотипам о мексиканцах, отмечали недисциплинированную и нецивилизованную энергию ковбойской жизни, "трагическое благородство коренных американцев" (the tragic nobility of Native Americans) и т.д. (3, с.12). Ещё Болтон обратил внимание на эту область исследований, которую мы сегодня именуем, культурной и интеллектуальной историями, отметив: "Испанцы оставили отпечаток на литературе пограничных областей (the literature of the borderlands) и снабдили темой и цветом для несметного числа авторов, больших и маленьких" (2, с.Х).
Отказ Болтона от глобальной теории единой истории Западного полушария, его гипотеза о "разделённом наследстве истории Западного полушария" (shared legacy of Western Hemisphere history), а также идеи о своеобразной истории пограничных областей привлекли внимание американских социологов, но не историков. Изучением границы и пограничных областей в русле мультидисциплинарного подхода занялась школа (мультидисциплинарная группа исследователей - mulitidisciplinary group of researchers) Чарльза Лумиса, объединявшая не только социологов, но и специалистов в области политологии, культурологи, истории, лингвистики, психологии и т.д. (4).
С последней трети XX в. в академическим сообществе всё явственнее стало разрушаться модернистское сознание, а вместе с ним проявилось неприятие глобальных объяснительных схем и наметился отказ от самого главного в сциентизме и историцизме - представления о "прогрессе" и "заданности" истории как постепенном, неуклонном поступательном движении от низших форм к высшим. "Встречные" тенденции движений исследований к человеку заставили рефлектирующих о понимающем характере исторических знаний учёных обратиться к тотальному подходу в его изучении. Американские историки стали обращать внимание не просто на политическую и военную истории расширения границ США, а на людей (агентов) втянутых в эти конфликты (agents of conflict), на этнические сообщества, которые шли на встречу друг другу по пути "примирения и культурного переопределения" (conciliation, and cultural redefinition) (5, с.31).
Применение полидисциплинарного подхода в изучение истории контактных этнических зон становится перспективным занятием историков и очередной интеллектуальной победой в борьбе за гражданские права. Новые принципы в изучении локальной истории преодолевают бытующие до сих пор европоцентристские традиции национальных историй. Изменяются дисциплинарные границы и неслучайно Отто Герхард Эксле подчеркивает, что "сейчас многое изменилось… Теперь говорят о "культуралистском повороте" или "повороте в сторону наук о культуре" (kulturalistische oder kulturwissenschaftliche Wende)" (6, с.394). Обращение исследовательского внимания на этнические/социокультурные контактные зоны, а не на истории индейских обществ или переселенцев из Старого Света даёт возможность историкам отслеживать культурное взаимовлияние народов друг на друга. Даниэль Херман указывает, что изучение "Колонизатора/Другого" (Colonizer/Other) в качестве бинарного предмета может объяснить многое в истории. Преимущество очевидно, так как в течение нескольких веков в американском историческом дискурсе ощущалась лишь "литературная власть" "Другого" - некоренного американца. "Используя слово, колонизаторы использовали мир" и показывали коренных американцев в лучшем случае "как благородных и обреченных" ("as noble and doomed"), или вообще "как подлых и обреченных" ("as ignoble and doomed"), замечает Херман (7, с.81).
В области культурной истории становятся приоритетными исследованиями региональные истории с многослойными контактными зонами (multi-layered contact zones). Так, Виргиния М. Боувер в книге "Женщины и завоевание Калифорнии" обратила внимание на гендерный аспект сложной калифорнийской истории периода освоения западного побережья Северной Америки испанцами, а затем мексиканцами. Исследователь подметила, что собственный, свойственный каждому народу, уникальный взгляд на жизнь помогал коренным и испаноговорящим американкам принимать процесс переселения, облегчал их способность сопротивляться неожиданным трудностям. Сам по себе процесс завоевания/сопротивления выступал "как мужская деятельность" (as a masculine activity), но затем он сменялся мирными отношениями, то есть за ним шла "последующая феминизация (subsequent feminization) как местных поселений, так и ландшафта". По мнению Боувер, чтобы выжить в пределах оспариваемых мест, индейские женщины также как и женщины испаноговорящие (испанки и мексиканки) в равной степени использовали, и "стратегии сопротивления" (strategies of resistance), и "стратегии приспособления" (accommodation). Все это приводило к ошеломляющему "разнообразию межкультурных контактов" (variety of inter-cultural contacts). Лиза Еммерич в рецензии на монографию Боувер, указала, что обращение внимания на пересечение личных и политических границ позволяет нам смотреть на такую историю "без националистических, колонизационных или империалистических шор" (8, с.507).

Требованиям "новой исторической науки", обращающейся к изучению истории регионов, в которых присутствуют яркие черты культурного многообразия, уже не могут удовлетворять работы, написанные в рамках "модного" направления, но выполненные по традиционной схеме (910). Однако теперь, эстафету подхватили историки, специализирующиеся в области культурной и новой культурной истории, социальной и интеллектуальной историй. Если раньше традиционная история пограничных областей была представлена эпизодами историй испанцев, французов и англичан на американском континенте, расширением на запад территории Соединенных Штатов, то сейчас, указывает Вальтер Д. Мигноло, становится ясно, что такое представление, затеняет современную важность и актуальный характер истории пограничных областей, противостоящей глобальной истории (11, с.337-338). Исследования историков в области пограничных областей сегодня затрагивают истории испанцев, французов, мексиканцев, англо-американцев, образные истории индийских обществ, истории женщин, истории семей и т.д. Вместо того чтобы быть изображенными как пионеры с данной Богом лицензией на завоевание Запада, англо-иммигранты (Anglo immigrants) теперь поставлены в контексте длинной и яркой истории. Глубокие корни, пущенные, при очень неблагоприятных условиях ранними поколениями испаноговорящих пионеров, подчёркивает Дэвид Дж. Вебер, "облегчили выживание последующих [англоговорящих] поколений" ("have facilitated the survival of subsequent generations") (12, с.358).
Исследовательское поле истории пограничных областей - своего рода лаборатория для мультикультурализма (multiculturalism). В юго-западных штатах, проживают отличные от других регионов общества, они скомбинированы из черт испанца, мексиканца, индийских культур и пр., указывает профессор университета Аризоны Альберт Л. Хуртадо. Пограничные области, по его мнению - "не смешивающиеся" (not a melting pot), а скорее "сколачивающиеся" (a forge) из разных социокультурных кусков регионы, где "культурные столкновения" (cultural collisions) "высекают искры" и "создают высокую температуру". Этот процесс продолжается и сегодня, поскольку новые иммигранты из Мексики и Центральной Америки прибывают в то место, которое когда-то принадлежало индейским этносам, Испании, Мексике, и США (13).
История пограничных областей уже стала научной дисциплиной в США, которую преподают в университетах и колледжах. Как отмечают авторы проекта "История испанских пограничных областей" профессора истории Лит Т. Камминс и Виктория Х. Камминс, применение принципов новой социальной истории и археологии к истории пограничных областей произвело беспрецедентное разнообразие и развило творческий потенциал в данном исследовательском поле (14). Они правы, сейчас всё большее число специалистов, работающих в полидисциплинарном поле, с разных сторон исследуют "испанские пограничные области" (15).
Следует заметить, что современные исследования прошлого локальных социокультурных обществ в проблемном поле истории пограничных областей сосредоточены, в первую очередь на испано/мексикано-североамериканском пограничном регионе. Однако уже в 1990-х гг. операционные возможности этой дисциплины начали применять к изучению североамерикано-канадского приграничья. Так, Петер С. Моррис указывает, что концепт "пограничная область" может быть применим к канадско-американскому контексту, обеспечивая необходимое дополнение к компаративной истории Североамериканского Запада. Приняв тезис Болтона о "разделенном наследстве" (the shared legacy) национальных историй (Моррис привел концепт "разделенное прошлое" (the shared past)), он заметил, что историки уделяли слишком мало внимания канадско-американской пограничной области. Американский учёный предлагает при изучении этого региона использовать компаративный подход (comparative approach). Однако только его недостаточно. По мнению Морриса, историки должны развивать некоторый вид "гибридного подхода" (hybrid approach); объединить способность компаративистики к изоляции и исследованию различия национального уровня, с возможностью подхода истории пограничных областей синтезировать американские и канадские опыты "в единственную, последовательную историю" (single, coherent story) (16, с.3,6).

История пограничных областей, как перспективное направление современной историографии уже перешагнуло Атлантику и в данном исследовательском поле начинают работать историки Европы, свидетельством чему является книга польского профессора истории Оскара Халецкого, изданная в США (в силу того, что данное направление ещё не получило достаточного распространения в европейской историографии). Учёный, используя некоторые исследовательские принципы истории пограничных областей, сделал попытку понять политическую историю восточной части Центральной Европы от Финляндии до Сербии (17).
Принципы изучения истории пограничных областей, признание многообразия методологических подходов и исследовательских приёмов, отказ от "заданности" исторического процесса и генерализаторства в его объяснении, демонстрируют американские историки и в сборнике "Новые концепции истории пограничных областей" (18). В нем предоставлены примеры широких возможностей для изучения различных регионов мира. Работающие в русле мультидисциплинарного подхода, учёные указывают, что объектами изучения могут стать районы Южной Африки, Индии, Ирландии и т.д. (19, с.34-37). Нам представляется, что их перечень можно продолжить, включив туда Балканы, земли бывшей Австро-Венгрии, Украину, ряд других регионов, в том числе, и Северный Кавказ.
Северокавказский регион традиционно в научном дискурсе понимается как регион приграничный, где, несмотря на длительные колонизационные процессы, произошло не смешение коренных и пришлых народов, а наоборот локализация их в этнические и социокультурные миры, в зону северокавказских пограничных областей, что можно, например, заметить в размышлениях о Кавказе, написанных Павлом Пестелем в его "Русской Правде" (20, с.167). Такое понимание Северо-Кавказского и Закавказского региона отмечается исследователями и сейчас. Так, С.А. Панарин указывает, что чёткое ограничение региона морями с Севера и с Запада, разделение его самого Большим Кавказским хребтом (причём до строительства Военно-Грузинской дороги существовало лишь несколько проходов с Севера на Юг), сделало Кавказ мостом между Севером и Югом. Мост этот ориентировался первоначально на контакт с Югом, однако приход на Кавказ России привёл к переориентации его на Север (21, с.35-46). Следует заметить, что и в американской историографии можно встретить концепт "пограничная область", применённый к нашему Кавказскому региону. Так, Альфред Рибер замечает, "Сталин… как человек из [Транскавказских] пограничных областей" ("Stalin … as a man of the [Transcaucasian] borderlands") (22, с.165).
На Северном Кавказе проживают отличные от других регионов страны социокультурные сообщества, скомбинированные из черт горских, степных, земледельческих и индустриальных этносов и полиэтнических групп христиан, мусульман, буддистов и пр. Здесь постоянные культурные столкновения повышают мобильность населения, обращение к местным традициям или, напротив, многократные заимствования и создают высокую напряженность в межэтнических "швах". Изучение истории пограничных областей Северного Кавказа это не изучение территории в узко географическом контексте. Мультикультурное разнообразие, политическая, экономическая, культурная и социальная жизнь полиэтнических областей региона противоречит картографической простоте. Изучаются социокультурные области, и обращается особое внимание на многослойные зоны контактов, на различия и континуитет во внешности и привычках людей, в их воззрениях и отношении к истории формирования пограничных областей.
История пограничных областей является одним из кросс-исторических направлений деятельности регионального научно-образовательного центра "Новая локальная история", созданного на базе Ставропольского государственного университета, в рамках межвузовской научно-образовательной программы "Локальная история: компаративные подходы и методы изучения", принятой совместно с Историко-архивным институтом Российского государственного гуманитарного университета (23). Исследования в этом направлении предполагают в качестве объекта изучения историю зон культурного обмена и контактов между коренными жителями Северного Кавказа с мигрировавшими представителями восточнославянских и других этносов. Операционные возможности истории пограничных областей помогают изучать историю структур этнических и полиэтнических областей, их демографическое, культурное, хозяйственное и т.д. развитие, а также взглянуть под другим углом зрения, на основе междисциплинарного подхода, на источники не только дореволюционного периода, но и на документы новейшего времени (24, с.201). Полидисциплинарные и компаративные подходы, историческая и культурная антропология позволяют исследовать процессы взаимовлияния народов, опыты совместного проживания, хозяйствования, природопользования и влияния на ландшафт, историю диаспорных отношений, миграционные процессы и т.д.

Данное направление реализуется в рамках созданной на базе гимназии № 5 г. Ставрополя (науч. рук., учитель истории Чаплыгина О.Н.) проблемной группы школьников, студентов, магистров и аспирантов "Проблемные поля истории пограничных областей"; в докладах на научных конференциях (25, с. 256-259;378-381; с. 324-328; 321-323;); в научных исследованиях (26, с. 400-415; 415 - 422; с. ).
С развитием нового направления изучения региональной истории связаны и проводимые РНОЦ "Новая локальная история" совместно со Ставропольским межрегиональным отделением Российского общества интеллектуальной истории ежегодные международные Интернет-конференции. Тематика последней (20 мая 2004 г.) была определена как "Новая локальная история: Пограничные реки и культура берегов" (27). На конференции рассматривались методологические проблемы исторического познания, вопросы источниковедения и историографии Северного Кавказа через призму истории пограничных областей, позволившее представить историю региона в междисциплинарном поле. В рамках конференции состоялся круглый стол "Проблема диалога в культуре и науке: исторический аспект".
В апреле 2004 г. на базе Пятигорского государственного лингвистического университета состоялся международный научный семинар ""Свое" и "Чужое" в исследовательском поле "истории пограничных областей"", организованный совместными усилиями РНОЦ "Новая локальная история", Межведомственной проблемной научно-исследовательской лабораторией интеллектуальной истории СГУ, ПГЛУ и Ставропольским межрегиональным отделением Российского общества интеллектуальной истории.
Местные историографические практики прежних лет способствовали реконструкции региональных историй. Однако традиционной провинциальной историографии и краеведению последнего столетия не следует приписывать формирование практики написания историй, которые были прямой противоположностью историям национальным. Не следует забывать, что столичная и местная историографии находились в рамках одной культуры - классической европейской историографии с её унификаторством и евроцентризмом. Местные историки, как в России, так и в других странах много сделали не только для исторической реконструкции прошлого своих областей, но и для укрепления того исторического образца, каким являются сегодня национальные истории. Современные историки уже начали исследовать эту ситуацию. Так, Ян Турель отмечает, что указанная практика преобладала и в американской историографии XX в. Историки универсализировали все регионы, везде находили постоянный и здоровый прогресс (persistent and healthy progress), считая, что людям органически присущи общие стремления. Национальные темы были доминирующими среди местных историков и историков-любителей, более того государственный патриотизм занимал ведущее место в частных, региональных и местных темах (sectional, regional, and local themes).
Мы считаем, что плодотворное изучение в исследовательском поле истории пограничных областей Северного Кавказа может стать возможным только в случае отказа от евроцентристских универсалий науки модерна. Евроцентристская установка европейской, в том числе и отечественной историографии не могла поставить "Другого" в одно историческое время со "Своим", который представлялся совершеннее. Поэтому, первый всегда мыслился как "пришелец из прошлого", из того прошлого, которое уже миновало для второго. В отечественном, как и в европейском историческом письме существовал психологический дефицит понимания истории "Другого". Понимание было закрыто стадиальной схемой, но разве только было?...(28).
Выработанные европейской наукой универсалии, накладывались на истории "Другого". Это были подробные сведения, полученные европейцами, в большей степени, о самих европейцах. Небольшие фрагменты человеческой истории стали историческими стандартами (29, с. 220-221). Например, современные историки И.А.Заичкин и И.П.Почкаев, рассказывая о горцах Северного Кавказа первой половины XIX в., указывают: "Уровень их социально-экономического развития был различным, однако в большинстве своём они находились на завершающей стадии перехода от общинного устройства к феодальным формам собственности и политической организации" (30, с.651). Таким образом, следует согласиться с Мишель-Рольф Труллот, подчеркнувшим, что такие универсалии не описывали мир, они предлагали видение мира (visions of the world) (29, с.221).

Сегодня, многие признают, что стандарты социального развития и прогресса различаются в зависимости от культурных и исторических условий (conditions). Процесс достижения модерности (современности) не шел по одной исторической магистрали, он следовал альтернативными путями и имел "региональный" (regional), "множественный" (multiple), или вообще "другой" ("other") характер. Таким образом, модерность следует понимать, как "дифференцированный или разнообразный процесс" (differentiated or variegated process). Этот процесс не был однообразным ни в локальном, ни в культурном масштабах (locally and culturally situated). Он состоял из "микромодерностей" (micromodernities), которые можно изучать не только по "единой модели" евроцентризма, но и в рамках локальной истории. Неслучайно, для определения региональных или локальных особенностей современности исследователи стали использовать понятия "альтернативные модерности" ("alternative modernities"), "параллельные модерности" ("parallel modernities"), "низшие модерности" ("subaltern modernities"), "другие модерности" ("other modernities"), "множественные модерности" ("multiple modernities"), "наша модерность" ("our modernity") и т.д. (31, с.1-29).
Новая историографическая культура не приемлет старых как метанарративных стилей, свойственных макроисторическому построению, так и антикварных или эрудитских подходов к написанию локальных историй, характерных для краеведения (32). Однако она и не предлагает универсального пути к новому историческому письму. Например, Джозеф А. Амато указывает, что "чтобы написать локальную историю", нужно учитывать, что само изучаемое место (place) "часть беспрецедентной мутации, преобразования и метаморфозы" (part of an unprecedented mutation, transformation and metamorphosis) (33, с.29). Несомненную помощь в локальном исследовании оказывает компаративный подход. Однако его не нельзя путать с позитивистской компаративистикой "влияний" и "заимствований", а также не следует представлять его простым сравнением. По справедливому замечанию В.И. Тюпы: "…Наличие сравнительного рассмотрения отдельных фактов в историческом исследовании ещё не свидетельствует о "компаративности" его методологии". Исследователь подчеркивает, что современный компаративизм - "…Это больше чем метод. По существу это особая стратегия научного понимания истории, избегающая крайностей идиографической нарративности и номотетической декларативности. Это стратегия преодоления суммативного эмпиризма разрозненных национальных историй, с одной стороны, и нормативного универсализма (европоцентризма, в частности) - с другой, предполагает рассмотрение всякого значимого факта во всемирно-историческом контексте" (34, с.7).
Отрадно отметить, что современная отечественная гуманитаристика всё больше обращает внимание на феномен "культуры многообразия". Неслучайно, на проходившей в Москве в 2003 г. научной конференции Российского общества интеллектуальной истории, прозвучало: "Односторонность концепций глобального или регионального "конца истории" была прочувствована, и в противовес им получили распространение (блокируемое в постсоветском сознании апокалиптическими мотивами) идеи "мультикультурализма" и "множественной модерности" (multiple modernity). В них учитывается, во-первых, то, что явления культурного многообразия в современном мире развертываются на всех уровнях (глобальном, региональном, локальном), и, во-вторых, подчеркивается интенсивность культурного взаимодействия. Развивая эти идеи, ученые высказывают предположение о возникновении исторического феномена "культуры многообразия".

В современных условиях изучение северокавказского региона представляется чрезвычайно актуальным. К сожалению его проблемы в основном активно разрабатываются в политическом экономическом, природно-географическом аспектах, а социокультурная история Северного Кавказа в разнообразии и единстве его составляющих, его собственная идентичность и включенность в общероссийский и мировой исторический процессы не получила достаточного освещения. Профессиональную историографию должна интересовать социокультурная история региона и его отдельных "областей". Историки обязаны выявлять не столько типичные, сколько индивидуальные и уникальные черты, своеобразие исторических феноменов в истории пограничных областей Северного Кавказа. Сам же разговор о границах должен, в первую очередь предполагать, как эти границы естественные и мнимые, реальные и воображаемые осмысливались на психологическом уровне полиэтничного населения. Традиционный подход к северокавказской истории, где присутствует заданность происшедшего в регионе, подчинённость его истории, чуть ли не с XVI в., могучему северному соседу не совместим с новым научным подходом. Этим объясняется потребность развития данного научного поля в дисциплинарной историографии.
Представляется важным исследовать не столько межнациональные конфликты, сколько опыт совместного проживания, хозяйствования, природопользования и влияния на ландшафт. Однако шоры одной единственной гуманитарной дисциплины не позволят делать в этой области ни прикладную, ни фундаментальную работу, соответствующую современным требованиям науки. Полидисциплинарные и компаративные подходы, историческая и культурная антропология помогут обратить внимание на взаимовлияние народов, на историю диаспорных отношений и миграционных процессов, а также на историю перенимания экономических, политических, социальных, семейных, бытовых и пр. традиций и навыков, на прошлое и настоящее сельскохозяйственных типов, национальных предрассудков, научных и околонаучных стереотипов, дискурсивных клише и т.д. Отказ от универсализма, а тем самым отказ и от модернистского проекта Просвещения, в котором преодолевалось всё исторически случайное и культурно неоднородное, закладывались основы единой цивилизации (35, с.198), поможет смотреть на этот проект на некотором историческом удалении.

При этом следует помнить, что компаративистика есть важнейший способ преодоления евроцетризма в историческом мышлении, который доминирует в нашей дисциплинарной историографии. Особое внимание, на наш взгляд, следует уделить сравнительному изучению новейших северокавказских исторических нарративов, выявить их детерминированность евроцентристскими и местными национальными (в том числе краеведческими и кавзаковедческими) традициями, их зависимость от российского метанарратива или радикальное противостояние ему и т.д. Само же сравнение, по справедливому замечанию С.И. Лучицкой: "…Помогает преодолеть нарративность исторического исследования, и в этом смысле научность истории измеряется мерой её компаративности" (36, с.315).

Переосмысливая слова американского историка Джона Френсиса Бэннона (писавшего об истории американо-испанских пограничных областей) применительно к нашему российскому контексту, следует заметить, что идея истории пограничных областей несёт замысел более широкого подхода к истории российской провинции, нежели подходы, которые были просто русско-ориентированными или ограниченными лишь изучением отдельных областей Северного Кавказа (37, с.3).
Новое поле исследований потребует синтетического понимания через применение инновационных методов, применяемых сегодня субдисциплинами новой исторической науки, а также лингвистикой, исторической психологией, исторической демографией, культурологией, социологией, политологией, исторической экологией и т.д. Это означает, то, что Отто Герхард Эксле называет отказом "от узкой специализации и "раздисциплинирование" традиционных "гуманитарных предметов". Правда, как он указывает: "…"раздисциплинирование" требует одновременно и столь же интенсивного "дисциплинирования", поскольку представители отдельных дисциплин из области наук о культуре осознают, что их деятельность и их достижения определили специфику этих дисциплин, и то, и другое заставляет с этим считаться. Речь идет поэтому не об упразднении или даже только размывании различных профилей этих дисциплин, а об открытии их взаимной дополнительности" (6, с.413). Остаётся лишь добавить, что тем самым новое исследовательское поле Регионального научно-образовательного центра "Новая локальная история" Ставропольского государственного университета - история пограничных областей Северного Кавказа предоставит важный исторический контекст для общественных и гуманитарных дисциплин, а также позволит сделать теоретические наработки для изучения других регионов Российской Федерации.