Вы здесь




Устная история

"УСТНАЯ ИСТОРИЯ" В КОНТЕКСТЕ НОВОЙ ЛОКАЛЬНОЙ ИСТОРИИ

Анализируя свою увлеченность устной историей, я понимаю, что внимание к этому интересному направлению современной гуманитаристики возникло у меня не случайно. Оно проявилось на перекрестке моей исследовательской и преподавательской практик. Занимаясь изучением национальной интеллигенции Северного Кавказа в первые десятилетия советской власти, я постоянно обнаруживала недостаточность источников личного происхождения. Источников, которые бы позволили увидеть ментальные особенности национальной интеллектуальной элиты, ее отношение к власти, к идеологии, к советской культуре и т.д. Так или иначе, на основе многочисленных отрывочных сведений разных источников, зачастую приходилось конструировать внутренний духовный мир, мысли, повседневную практику поколения 20-30-ых годов ХХ века. Поэтому, чрезвычайно привлекательной показалась возможность "эмиссии" [1] источников в устноисторической практике.

Одновременно с этим, осуществляя руководство работой студентов исторического факультета СГУ по сбору семейной памяти о войне к шестидесятой годовщине Победы, я смутно представляла достаточно длительный и плодотворный путь "oral history" в мировой практике. Проект исследовательско-воспитательного характера потребовал длительной совместной работы со студентами в течение нескольких месяцев, составления приблизительного плана опроса. Рекомендации рабочей группе о внимательном слушании, о тщательных записях, в частности и эмоционального состояния интервьюироваемого, тогда представлялись некими техническими приемами, дававшими возможность получать свидетельства очевидцев событий или их близких. Специальными знаниями, накопленными в этой области, я не обладала. Опыт работы и неожиданные результаты, появившиеся в ходе реализации проекта, заставили задуматься о стратегии проведения интервью, исторической памяти, реакции опрашиваемых. Словом, появился интерес к устной истории и всему комплексу с ней связанных исследовательских проблем.

Изучение накопленного мировой практикой опыта в этой области, на мой взгляд, обнаруживает, что интерес к устной истории в разных странах [2], сомнения по поводу исследовательских методик этого направления, нельзя рассматривать вне контекста современных тенденций в социальных науках вообще. Современное историческое знание в России находится под сильным воздействием мировой гуманитаристики, которая постепенно отходит от линейных, стадиальных теорий исторического процесса, воплощенных в глобальных национально-государственных метанарративах, к культурологически ориентированному знанию [3].

В то же время изменение отечественной историографической традиции в значительной мере объясняется и изменением социокультурной ситуации в стране, в частности, распадом единой государственной идеологии. Сказалось и постмодернистское влияние на историографию, которое содействовало фрагментации исторического знания, потере представлений об однородности в отношении исторического развития. Анализируя современное состояние, как в сфере исторического познания, так и социокультурной ситуации в целом, авторы разных стран обнаруживают сходные взгляды и идеи. Постмодерн, по выражению Джона Тоша, отличает нарастающее разочарование в глобальных историко-теоретических построениях, не устраивающих общество [4]. Ж-Ф. Лиотар наиболее существенной чертой современного состояния постмодерна называет недоверие в отношении "метарасказов" [5].

Вместе с критикой прежде накопленного знания появляются попытки новой интерпретации исторической реальности, в частности, с позиции местной, локальной истории. Позитивная программа постмодерна по мнению З. Баумана характеризуется переходом "от законодательного разума к интерпретирующему". Если "законодательный разум" стремиться захватить право на монолог, то "интерпретирующий разум" - участвует в диалоге с познаваемым субъектом [6]. Постмодерн заменил существовавшие ранее представления о едином историческом пространстве, да и картина мира становится необычайно разнообразной. Еще К. Ясперс замечал, что история не завершена и таит в себе бесконечные возможности и новые факты открывают в прошлом "не замеченную нами раньше истину" [7].

События и детали, прежде рассматриваемые как несущественные, обретают первостепенное значение и наоборот, ранее значимые уходят в тень. Субъективное восприятие исторических событий (это напрямую связано с и устной историей) постепенно также становится предметом изучения для историка, как и собственно события прошлого. Неоднозначность его понимания открывает возможности для творческого поиска и заставляет исследователей искать свою нишу в новой историографической культуре. В связи с этим, новые исследовательские практики - реальность современной исторической науки. Рефлексия над интеллектуальным творчеством позволяет увидеть интенсивный методологический и инструментальный поиск.

Формирование в последней трети ХХ веке принципиально новых полей исторического знания под влиянием лингвистического и культурного поворотов имело широкие последствия. Некоторые из новых исследовательских полей институционально оформились под их влиянием: историческая антропология с историей ментальностей и историей повседневности, историческая культурология, интеллектуальная история, новая биографика, микроистория и новая локальная история и др. [8]

Понимание культурного многообразия мира стало условием новой интеграции в науке. Интеграции в широком понимании, как в сфере науки, так и в сфере научного сообщества. Историографическая практика институциализировавшегося в России направления "новая локальная история" (силами ученых Ставропольского государственного университета, Историко-архивного института РГГУ и Российского государственного аграрного университета - МСХА им. К.А. Тимирязева) уже при его создании в 2002г. предусматривала исследование ХХ века при помощи устной истории. В связи с этим, создание при научно-образовательном центре "Новая локальная история" исследовательской группы и клуба "Устная история" из студентов, аспирантов исторического факультета СГУ не просто реализация моей идеи, а вполне логический этап интеграции в сфере исследования локальной истории. Оформление в современной российской историографии новой локальной истории как особого комплекса методов исследовательской практики происходит в условиях не только глобализации, но и усиливающейся глокализации [9].

Новая геополитическая и социокультурная ситуации заставляют осмыслить мир в единстве его многообразия на основе компаративных подходов и делают необходимым поиск нового - локального субъекта исторического действия. Новая локальная история как направление исследовательского поиска возникло в британской историографии на волне интереса к микроистории, кризиса макроисторических выводов и теорий.

Появившийся и широко распространившийся в 80-е гг. в исторической литературе с подачи итальянских ученых термин микроистория редко использовался в британской историографии. Ранее, еще с 60-х гг. ХХ в. в британской историографии микроподходы получили широкое применение в контексте новой локальной истории. Это направление возникло в противовес старой локальной истории, содержавшей преимущественно иллюстративный материал к общенациональным версиям истории. Новая локальная история для исследования регионов стала совершенно новым типом исследования, неразрывно связанным с "новой социальной историей" [10]. Еще раз подчеркну, что методологическое переоснащение локальной истории осуществлялось на основе микросоциологических теорий и подходов. В целом, с точки зрения применения методологических подходов с 60-х гг. новая локальная история прошла длительный эволюционный путь и в британской историографии вела активную "колонизацию", последовательно замещая старые модели исторического краеведения [11].

Удивительно, но практически одновременно в начале 70-х гг. в британской историографии шел процесс становления и борьбы за академическое признание "Устной истории". Рождение в 1971 г. журнала "Oral History", несколько позже появление общества с одноименным названием во главе с одним из пионеров устной истории в Великобритании Полом Томпсоном свидетельствовало о стремлении использовать новые методики в познании общества по принципу "истории снизу вверх". Общее изменение социально-политической обстановки после Второй мировой войны не случайно повлияло на изучение "молчаливого большинства", в частности, культуры, повседневности рабочих. Символично, что в мировой практике становление этих направлений происходило практически параллельно. Для "Устной истории" в пору ее становления было важно признание другими исследовательскими центрами, где активно развивалась "новая социальная история". В том числе и получившего признание направления новой локальной истории [12].

Обращение к новой локальной истории в нашей прходит параллельно с интересом к краеведению. Об этом свидетельствует введение преподавания краеведения в вузах и школах, проведение разнообразных конференций. Историки обратили внимание на концепты "партикуляризм", "локализм", "регионализм", заинтересовались деталями, содержанием терминов, личностями краеведов. Исследователи все чаще ставят вопросы об "исторических регионах" и изменениях представлений о них в истории [13].

Пристальный интерес специалистов к краеведению демонстрирует издание библиографии "Библиотека и краеведение. Библиографический указатель литературы…", где собрана литература за разные годы с 1991г. [14] Надо заметить, что интерес к местной истории, к специфике развития, традициям, повседневности локальных сообществ имеет давние корни. Причем, устноисторическую полевую методику исследователи-краеведы Северного Кавказа использовали еще в конце ХIХ - начале ХХ вв. Оформление северокавказского провинциального краеведческого историописания пришлось на вторую половину ХIХ в. Неизменный интерес к истории, археологии, этнографии местного края привел к возникновению краеведческих обществ и изданию значимых по сей день трудов [15]. Прежде всего, это была работа по выявлению и опубликованию источников [16]. Краеведение превратилось в форму социокультурной деятельности российской провинции, пробуждало интерес к местной истории в широких слоях населения.

Многие работы краеведов публиковались на страницах периодической печати: "Ставропольские губернские ведомости", "Кубанские областные ведомости", "Терские областные ведомости" и др. У истоков северокавказского краеведения стояли известные ставропольские исследователи И.В. Бентковский (секретарь Ставропольского губернского статистического комитета) и Г.Н. Прозрителев (инициатор, создатель и председатель Ставропольской ученой архивной комиссии (СУАК), один из создателей краеведческого музея). Они были настоящими лидерами, сумевшими объединить вокруг себя талантливых и неравнодушных людей, занимающихся изучением родного края. При их участии было начато научное изучение губернии и северокавказского региона в целом, способствовавшее, с одной стороны, консолидации деятельности местных историков-любителей, а с другой - созданию прочной источниковой базы провинциальной историографии и краеведения. И.В. Бентковский и Г.Н. Прозрителев выступили инициаторами изучения многих проблем местной истории. Их труды отличают разнообразие, оригинальность стиля изложения. Они стремились собрать все возможные источники, уже тогда записывали рассказы о прошлом от очевидцев событий [17].

К 1920 г. термин "краеведение" окончательно утвердился и получил широкое распространение в исторической науке, обозначая массовое историко-культурное движение в стране. Это время, до рубежа 1920-30-х гг., считается "золотым десятилетием" в развитии краеведения. К 1920-м гг. относится становление научной школы исторического краеведения, формирование научного представления о предмете, объекте и методах краеведения. Основоположником исторического краеведения И.М. Гревсом и его последователями Н.П. Анциферовым, Н.К. Пиксановым, Н.П. Архангельским и др. был сформулирован и новый метод краеведения - локальный, как всестороннее исследование отдельных регионов с обязательным введением новых исторических источников в научный оборот [18].

Краеведение в период слабости власти в 20-е гг.занимало важное место в общественной жизни и культуре провинции. Акцент делался на выявление своеобразия различных регионов страны, специфики их исторического и культурного развития [19]. И.В. Бентковский и Г.Н. Прозрителев заложили лучшие традиции отечественного краеведения на Северном Кавказе. Изменения политической конъюнктуры и последовавший за этим запрет на краеведение прервали успешную, плодотворную работу. Возрождение краеведения в середине XX века опиралось на модернизированную в духе советской идеологии традицию. Государственные интересы в сфере краеведения предавали полному забвенью оригинальные методологические разработки в этой области накопленные в первые годы советской власти. Таким образом, возобладал стереотип упрощенного подхода к пониманию региональной истории. Стали обязательными два типа краеведческих публикаций: история местных партийных организаций и исторические обзоры в контексте всероссийской истории "N-ская область (край) в истории СССР". Именно под таким углом зрения проблемы местной истории привлекали внимание отечественных, в частности и ставропольских, исследователей второй половины XX века. Начиная с 60-х гг., в советской историографии стало бурно развиваться краеведение.

В Ставропольском крае появились "Очерки истории Ставропольской организации КПСС" в 1970г. и "Очерки истории Ставропольского края" в 1986 г. [20] В основе краеведческого изучения местной истории была заложена эрудитская модель историописания, которая способствовала накоплению эмпирического материала в рамках общей схемы советской, потом российской истории [21]. В 70-80-е гг. проводились устные опросы "передовиков производства", лучших колхозников, комбайнеров, а также ветеранов войны. Записи разговоров с ними вместе с фотографиями, наградами оседали и сохранились в краеведческом музее.

Можно сказать, что эти источники хранят парадную, оптимистичную, востребованную властью картину советской повседневности. Нельзя обвинять их в фальсификации, но они однобоки, они - сведения не о всех и ни обо всем. П. Томпсон, на мой взгляд прав, называя эти опросы "пародией на устную историю" для создания "пропагандистского жанра" оптимистических советских исследований [22]. Накопленные материалы иллюстрировали вехи общенациональной истории на региональном уровне. Даже беглый взгляд на содержание работ позволяет заметить, что история региона искусственно включалась в клишированные рамки советской историографии. Процессы освоение и колонизация Ставропольского края русским, украинскими, белорусскими переселенцами пришлись на время с последней трети ХVIII в. Исторические события с этого периода до современности, особенно ХХ век, значительно обширнее представлены по сравнению с временем "с древнейших времен…", что обуславливалось доминирующими концептами советской историографии. Взгляд на работы многих современных местных историков показывает, что они редко вникали в иновационный методологический инструментарий, разработанный мировой исторической наукой. За редким исключением представленная выше тенденция в краеведении сохраняется. В 1999 г. вышел в свет коллективный обобщающий труд ставропольских историков "Край наш Ставрополье: Очерки истории", в 2002 г. была создана обобщающая работа по истории населенных пунктов Ставропольского края - "История городов и сел Ставрополья: Краткие очерки" (в написании которой участвовал и автор представляемой работы) [23]. В них ставропольская история предстает как часть северокавказского региона и иллюстрирует вехи общероссийской истории. Однако осознание недостаточности традиционной критики источников, эрудизма, фактографического транслирования материала поставили современных историков перед методологической и эпистемологической проблемами.

Новая историографическая парадигма подрывает традиционное различие между тем, что представлялось "главным" (национальная история) в исторических исследованиях и тем, что считалось "периферийным" (локальная история). Историкам приходится решать вопросы соотнесения исследовательских тем и проблем с включаемыми в исторический дискурс эмпирическими и теоретическими конструктами. Возникла потребность находить логическую достаточность аргументации, нарративизации и литературного оформления знания, критериев и нормативов, позволяющих "вписаться" в современное информационное поле историографии. В связи с этим, в 2002 г. ставропольскими и московкими историками стало оформляться направление "новая локальная история" [24]. Разработка исследований местной истории в контексте "новой локальной истории" осуществляется с позиций полидисциплинарного подхода, методами, выработанными гуманитарными науками (компаративного источниковедения и историографии, микроистории, и методами устной истории). Исследования осуществляются в кросс-исторических областях: сравнительное источниковедение; интеллектуальная история российской провинции; история повседневности; городская история; новая биографика; история пограничных областей Северного Кавказа [25].

Предмет изучения новой локальной истории - субъект исторического действия, не тождественный государству, как в историческом, так и социокультурном пространстве. Потребность в новой локальной истории проявилась в ситуации, когда государство перестало быть универсальным субъектом исторического процесса и в силу этого не может уже в полной мере обеспечить идентификацию индивида в историческом пространстве за счет создания метанарративов национально-государственного уровня. Реальность сложна и многообразна, а главная ценность устной истории для изучения локальных сообществ видеться в ее способности воссоздать многообразие мнений, неоднозначность отношения к прошлому в сознание людей. Конструирование изучаемого субъекта должно дать новую основу для самоидентификации индивидуума и для толерантного отношения к "другому" именно в силу его понимания как "другого" на базе компаративных подходов свойственных новой локальной истории [26].

Локальный мир Северного Кавказа - это в полной мере сосуществование и переплетение разных, "других" культур. Поражает разнообразие этнических сообществ, не теряющих своего локального своеобразия, одновременно взаимообогащающихся в течение столетий и сохраняющих свои границы. Приблизиться к их пониманию можно только через изучение. Предполагается осмысление локальных сообществ в качестве субъектов исторического процесса. Представляется важным, что такая постановка исследовательской концепции новой локальной истории отвечает современному интересу в мире к проблемам регионалистики, краеведения и особенно актуальна в условиях Северного Кавказа.

"Локальная история" - это история микросообществ со своими характерными особенностями, не вписывающимися в общегосударственную, глобальную историю. Инструментарий устной истории позволит, на мой взгляд, значительно расширить диапазон возможных исследовательских задач в рамках локальной истории. Устные свидетельства изначально субъективны [27]. В этом состоит их особенность и главное достоинство, открывающие возможности приблизиться к осмыслению людьми своей истории, повседневной жизни, выявлять особенности менталитета. Другие виды источников, зачастую создаваемые разного рода чиновниками, делопроизводителями пишутся с позиции государства, и человек в них остается объектом приложения его властных полномочий. В перспективах исследовательского поля устной истории открывается значительная роль исследователя. Изначально историк принимает решение о проведении интервью, полученная информация во многом зависит от возникшего диалога, доверительности, гибкости исследователя. Всем известно, что "слово не воробей" и дважды услышать от человека информацию в неизменном виде невозможно. Даже два разных интервьюера могут у одного человека получить разную информацию. Представляется интересным уже сам комплекс наработок в отношении проблемы "интервьюируемый - интервьюер" в контексте ценности материала для проекта, носящий психологическо-коммуникативный характер [28]. Вполне обоснованы опасения Алистер Томсон по поводу этических проблем, встающих перед устными историками. В ходе интервью может возникнуть ситуация, когда воспоминания слишком мучительны для интервьюируемого и в отличие от психотерапевта устный историк не сможет оказать помощь [29].

Для работы в области устной истории, безусловно, нужны хотя бы начальные знания психологии и навыки понимания человеческих взаимоотношений. Однако коммуникативные возможности устной истории открывают существенный потенциал интеграции науки и образования. В любом уголке страны найдутся темы для исследования и соответствующие информанты. Студентам и школьникам открывается реальная возможность почерпнуть из еще живого прошлого никому ранее недоступные данные. Студенты могут приблизиться к захватывающему, творческому процессу. Многие исследователи подчеркивают значительность этой функции устной истории [30]. Я убедилась в этом на своем опыте. После каждого интервью студенты приходят ко мне с удивлением, некоторым смятением от тягостных воспоминаний и, обязательно, с несколько таинственным видом. Чувства первооткрывателей (они часто говорят: "Я никогда об этом не знал(а)") позволяют им не просто познать прошлое, но и приобщиться к нему, прочувствовать его. Многие очень быстро понимают простую истину о первоначальной кажущейся простоте методологии устной истории. Они понимают насколько вообще сложно историческое исследование вообще, но главное они наблюдают историю и осмысление истории "молчаливым большинством".

П. Томпсон писал, что совместные, групповые проекты являются неразрывным сплавом "исследования и преподавания, в результате повышающего качество и того и другого" [31]. Представляется, что устная история обладает мощным потенциалом гражданственности. В ходе интервью происходит встреча двух поколений. Старшее поколение радо наблюдать у молодых интерес к их прошлому. Практически ни один из тех ветеранов, которому предложили своими воспоминаниями содействовать реализации проекта, не отказался дать интервью. Более того, они благодарили за внимание к ним. Представители старшего поколения вспоминают свою молодость, проводят ассоциации с интервьюерами и уважительное отношение студентов к их жизненному опыту позволяет им обрести чувство собственного достоинства и уверенность в будущем нашей страны и культуры.

Таким образом, устная история соединяет прошлое и будущее, прослеживает преемственность поколений. Реконструкции истории становятся плодом совместных усилий и молодое поколение прислушивается к голосу старшего. Осознание событий своей жизни, своего поколения, окружающего социума у человека происходит постоянно. На мой взгляд, прав Майкл Фриш, заметивший: чем дальше по времени устные свидетельства отстоят от самих событий, тем больше хранят меняющееся соотношение самих воспоминаний и обобщений, рефлексии, суждений об историческом прошлом и конкретных данных связанных с личностью. Устная история показывает, как меняется оценка людьми событийного ряда в зависимости от времени, общественной ситуации, позволяет наблюдать, как одни трактовки событий подавляются, а другие начинают доминировать [32]. Духовный мир человека, его ценности, традиции, стереотипы, страхи, надежды (реализованные и погибшие) открываются посредством опросов информантов. Это ценнейшие источники по культуре общества. Память о прошлом, замечает Я. Ассман, дело эмоциональной привязанности, культурной работы [33].

Историческая память отдельной личности, отдельной семьи вписанная в локальную и глобальную историю, наполненная эмоциональностью ( как положительной, так и отрицательной), повседневностью, мировоззрением, мотивацией и ценностными ориентирами - с этого начинался мой интерес к устной истории, это казалось самым увлекательным. Устная история, через историка-исследователя дает возможность сознательно обратить человека к работе над своей памятью. Морис Хальбвакс один из первых выделял социальную обусловленность памяти и забвения [34]. Когда мы спрашивали правнучку Адольфа Шмидта, владельца одного из первых промышленных предприятий в Ставрополе о том, как она относилась к дворянскому прошлому своей семьи еще в советские годы своей молодости, она отвечала: "Никак". Очевидно "референтационные рамки" [35] коммуникационных процессов в советском обществе не способствовали сохранению памяти о том, что человек мог принадлежать к высшему слою общества и крупный завод в Ставрополе " Красный металлист" мог принадлежать ее семье. Изменившаяся социокультурная ситуация в нашей стране позволяет изучать представления о прошлом, изучать процессы конструирования исторической памяти. "Мы живем в эпоху всемирного торжества памяти" - восклицает Пьер Нора. В одной из своих статей он говорит, что последние двадцать или двадцать пять лет все страны, все социальные, этнические и семейные группы пережили глубокое изменение традиционного отношения к прошлому. Не вызывает возражения и тезис П. Нора, что формы этого изменения многообразны: критика официальных версий истории и возвращение на поверхность вытесненных составляющих исторического процесса, восстановление следов уничтоженного или отнятого прошлого, культ корней и развитие генеалогических изысканий [36].

Посредством устной истории можно исследовать перечисленные процессы. Еще раз повторюсь, что при кажущейся простоте устного исследования, вызывающего скептицизм у ряда коллег (очевидно, они есть во всех странах [37]), еще менее двух десятков лет назад зависимость общественных наук от господствующей в стране идеологии не позволили бы развиваться этому направлению. Страх до сих пор сковывает многих. Одна женщина обещала рассказать о голоде 1932-33гг. доверяя интервьюеру, но категорически отказалась от записи этих сведений. Участник войны в возрасте 83 лет спросил, не пришлю ли я ему студентов, которые потом пойдут доносить в КГБ. Одновременно его буквально одолевало желание рассказать о себе и благодарность, что о нем вспомнили. Опыт исследовательской работы с информантами поставил под сомнение в моем понимании самого определения "устная история". Более близким к истине представляется замечание Алессандро Портелли о том, что уместнее было бы говорить об устных источниках [38].

Термин "устная история" как бы подразумевает, что история пишется только с использованием устных свидетельств, что, на мой взгляд, не совсем так. Использование других видов источников: эпистолярных, мемуарных, периодических, статистических, законодательных, делопроизводственных и др. документов позволит посредством компаративистики прийти к интересным заключениям. Тем не менее, о терминах, что называется, не спорят, а договариваются. Операционные возможности устной истории в нашей стране сейчас активно осваивают. Методику интервью жертв сталинских репрессий энергично использует Научно-информационноый и просветительский центр "Мемориал". В Петрозаводске создан центр по изучению послевоенного советского общества [39]. Не хотелось бы думать, что это простая погоня за модой. Многие черты классической европейской историографической модели (позитивизм, марксизм и даже романтизм) еще живут в российской науке. Существующее недоверие к познавательным возможностям устной истории, наверное, будет преодолеваться по мере накопления достижений в этой области. Научное сообщество достаточно консервативно. В силу своей профессиональной подготовленности, восклицает Пол Томпсон, историки заняты "поиском свидетельств о прошлом таким, каким оно было, а не о том, которое присутствует в настоящем" [40]. Устная история прошла длительный путь, начиная как узкое направление в рамках библиотечного и архивного дела [41].

Поток воспоминаний в нашей стране, а также очевидная ограниченность источников советской эпохи позволяют устной истории формировать важную источниковую основы для нынешних или будущих исследований. В повествовании информантов о своей жизни ярко проявляются те стороны жизни, которые не отразились или практически отсутствуют в других видах источников. Речь идет о возможности с их помощью изучать советскую повседневность, менталитет, духовном мире человека ХХ в., репрессии и т.д. Источниковый корпус документов личного происхождения (дневниковых записей, мемуаров, писем, хроник), которые позволяют изучать актуальные аспекты исторического знания, в архивах представлен достаточно слабо. Относительным представляется мнение П. Томпсона, что главной проблемой для изучения бывших социалистических стран стало не уничтожение письменных документов, сколько масштабностью содержащихся в них недостоверных и искаженных данных [42].

Тезис не вызывает сомнения. Однако для изучения советской общности изнутри, не со стороны власти (каким должен был быть советский человек - такие сведения архивы содержат), а со стороны человека (каким он видел себе подобных, власть предержащих, политику государства) источники достаточно скудны. В советском государстве в ХХ в., когда существовал жесткий прессинг и подавление всякого рода свободы, люди просто боялись говорить и тем более писать о своих мыслях. Постоянные доносы, слежка, репрессии не располагали к дневниковому "диалогу с самим собой". Пробелы в источниках могут восполнить устные интервью с участниками событий. Этим потенциалом должны воспользоваться архивы. Переговоры со Ставропольскими архивами сейчас вздуться и возможно в обозримом будущем сбор и хранение устных интервью станет их постоянной работой. Значительный потенциал устной истории можно наблюдать в музейной работе. Музей является ничем иным, чем репрезентацией образов прошлого, выступающих в контексте важных элементов социального, политического, этнического, конфессионального сознания и самоидентификации человека. Музейные коллекции, тематические выставки исторического характера вполне логично рассматривать как конструирование исторической реальности. Эта творческая работа охватывает те образы прошлого, которые уже обрели социальную значимость. Сотрудники Ставропольского краеведческого музея уже три года работают над реализацией проекта "Ставрополье - век двадцатый". В ходе полевых исследовательских экспедиций собирается этнографическая, историческая, археологическая информация. Однако изначально не было разработано четкого плана сбора информации и материал носит несколько хаотичный характер [43].

Очевидно, что устные источники использовались ранее. Практика полевых исследований насчитывает не одно столетие [44]. В целом коммуникация - одна из наиболее существенных особенностей культуры. Антропологи, этнографы, социологи, фольклористы неизменно использовали методику устного исследования. Самое главное и новое для исторического знания в устной истории сейчас, в моем представлении, это новые темы исследования, открывающиеся во многом благодаря особенностям методике сбора и интерпретации интервью. В приложении размещена анкета опроса, которая уже работает в проблемной группе на историческом факультете СГУ. Представленные вопросы не случайны. Они - суть будущих исследований о советском локальном социуме 30-50-ых гг. О детстве, о советской семье, образовании и культуре, голоде 1932-33гг., повседневности военного времени, оккупации Ставрополья, послевоенном обществе. Ставрополье как локальное микросообщество имело ряд отличительных черт как пограничье этнических культур, где миграционные процессы проходили традиционно интенсивнее, сюда переезжали, спасаясь от голода, от национальных конфликтов. Устная история интересна для нас и как возможность выявить некую преемственность и механизм отождествления, самоидентификации, как отдельного человека, так и коллектива. Актуальность исследований в этом направлении усиливает полидисциплинарность применяемых методов для изучения социальных аспектов человеческой деятельности.

Комментарии

  Действительно, каждое поколение по-своему оценивает одно и тоже историческое событие региона. И что характерно, на протяжении всей своей жизни эта оценка меняется, в зависимости от окружающего социума и личного отношения истории. Беседуя с краеведами Карталинского района, я убедилась в этом.

С уважением Шабанова Л.А.

Шабанова Людмил..., Втр, 27/12/2011 - 19:11
111