Шурупова Е.Е. (г. Архангельск) ВЗАИМОТНОШЕНИЯ МЕСТНОГО НАСЕЛЕНИЯ И ПОЛИТИЧЕСКИХ ССЫЛЬНЫХ В РОССИЙСКОЙ ПРОВИНЦИИ XIX в. (НА МАТЕРИАЛАХ АРХАНГЕЛЬСКОЙ ГУБЕРНИИ)

Сведения об авторе: Шурупова Елена Евгеньевна, канд. ист. наук, доцент кафедры отечественной истории Поморского государственного университета имени М.В. Ломоносова.

Исследование взаимоотношений политических ссыльных и местного населения позволяет выявить некоторые аспекты недостаточно, на наш взгляд, изученные. Появившиеся в окраинном регионе чужаки должны были встроиться в устоявшиеся отношения. На основе нескольких дел фонда Архангельского губернского жандармского управления попробуем выяснить, какие социальные практики можно проследить между северянами и ссыльными. Прежде всего, следует отметить, что обе стороны старались держаться обособленно. Но, поскольку приезжим надо было решать вопросы организации быта, они инициировали контакты: устраивались на работу[1], нанимали себе прислугу, вступали в брак. Даже оставались здесь и после отбытия ссылки. Одни политические ссыльные сразу или постепенно отказывались от своих идей, другие гордо несли свой венец «мученика за идею».

Местное население было, в свою очередь, занято своими заботами, ежедневным тяжелым трудом, по сути, борьбой за выживание. Отношение к ссыльным было двояким: с одной стороны их идеями особо не интересовались, а с другой – ссыльных не воспринимали как врагов. Можно допустить, что в целом контактов с местным населением было не так много, и влияние сосланных революционеров не было значительным. Политические ссыльные, в свою очередь, не видели особого смысла в пропагандистской работе среди населения затерянных на окраине империи уездных городов.

В небольших городках ссыльным больше приходилось контактировать с местными именно по бытовым вопросам[2]. Интересно, что местные лавочники нарушали Узаконения о ссыльных, получая при этом дополнительный доход. Ссыльные передавали «на волю» адрес и фамилию купца, а родственники и знакомые могли отправлять письма, посылки, деньги и получать ответы без всякой цензуры. При этом о сочувствии к поднадзорным не было и речи, за свои услуги лавочники брали плату[3]. Полиция пыталась бороться с этим, требуя от лавочников объяснений, но не прикрывались своей коммерческой деятельностью. Реальных рычагов для перекрытия таких каналов у них не было. Для того, чтобы приструнить местных, полицейские старались найти политическую подоплеку, например, противоправительственные высказывания, и но и тогда могли лишь ставить купцов под негласный надзор. Следует заметить, что над тем же купцом Шевкуненко (кстати, он тогда занимал пост городского головы) был установлен негласный надзор полиции за политическую неблагонадежность. Она выразилась в том, что в Мезенской думе он неодобрительно высказался о налоге на недвижимость, что так же подчеркивает его экономические, а не политические интересы[4].

В 1880-х гг. ссыльные революционеры-народовольцы к местному населению относились с добродушным демократизмом, практически не занимались пропагандой своих взглядов. Как отметил А.Н. Худолеев, революционеры, которые сначала планировали «революцию во имя народа и посредством народа», преобразовали свои взгляды в аксиому «революция во имя народа, но без народа»[5].

Однако встречаются инциденты из ряда вон выходящие, как например, случай с коренной жительницей уездного города Мезень Архангельской губернии, неграмотной 32-летней мещанской девицей Ксенией Михайловной Ванюковой. В документах дела, заведенного на нее Архангельским губернским жандармским управлением, ее социальное положение представлено двояко: уездный исправник, князь Кропоткин, характеризовал ее как рантье с хорошим достатком[6]. С другой стороны, мещанская вдова Матрена Личутина, которую допрашивали по делу Ванюковой, показала, что та жила в услужении, иногда даже «продавала для прокормления себя разные вещи»[7]. И, наконец, сама Ванюкова о себе говорила так: «занятий определенных не имею, средства к жизни небольшие остались мне в наследство от отца»[8].

В ночь с 14 на 15 июня 1880 года К. Ванюкова пришла к дому уездного исправника и начала кидать в него камни. К счастью, от этих действий пострадали только окна, уездного исправника дома не было. Впрочем, на всех допросах Ванюкова подчеркивала, что личной корысти у нее никакой нет, она еще два года назад замыслила и сделала это по политическим соображениям. И повторила бы то же самое, будь это квартира губернатора, министра или даже самого императора, а будь у нее пистолет – то и убила бы[9].

Полицейский смотритель сразу ее задержал, по горячим следам был организован обыск в ее квартире. Были изъяты и сохранились в материалах дела небольшой блокнот со списком политических ссыльных в Мезени, несколько адресов; тетрадь, исписанная преимущественно стихами и 2 письма. Поскольку Ксения Ванюкова была неграмотной, эти вещи явно принадлежали не ей. Самое интересное вещественное доказательство – это тетрадь. В ней пословицы на латыни, текст, написанный по-французски, стихи Некрасова, переводы из Гете, несколько стихов подписаны «М.С.», например, «На память Суратова»[10].

В полицейском рапорте ответы Ванюковой переданы так: «На спрос мой, чьей рукой писаны стихи … она сказала, что умрет, а не скажет, что тайну свою она унесет с собой в могилу, но какую тайну объяснить отказалась»[11]. Обещание хранить секрет она выполнила. Впрочем, полицейским несложно было догадаться, чьи это вещи - ссыльного Михаила Григорьевича Соколова, у которого она была в услужении и была в личных отношениях. К сожалению, пока не удалось найти о нем более подробной информации, но известно, что это был молодой человек, учился в Санкт-Петербургском университете, но выбыл с 3-го курса из-за ареста. В марте 1880 года Соколов предпринял неудачную попытку побега; видимо, перед этим он и передал на хранение свои записи Ванюковой.

Легко предположить, что для неграмотной провинциалки общение с таким образованным человеком было окном в новый мир, весьма далекий от обыденного. Возможно, он читал ей эти стихи наизусть, чем вызвал и личную симпатию, и революционный пыл. В своей среде Ксения Ванюкова была явной маргиналкой – в 32 года без своего дома, без мужа и детей. Положение ссыльных также можно считать пограничным, вероятно это и стало основой сближения ссыльного и мещанки.

Битью стекол 14 июня предшествовала посиделки у «еврея Алоя», где несколько ссыльных, а также М. Соколов и К. Ванюкова «пьянствовали»[12]. Вероятно, они еще и говорили о своей революционной деятельности, о террористических актах[13]. Ночью Ванюкова пошла бить стекла и была арестована. Поскольку Ванюкова была прислугой, по идее, она не могла с ним пить, сидеть в компании наравне с остальными. Однако можно предположить, что сосланные революционеры-народники так подчеркивали свой демократизм по отношению к прислуге. Да и коренными жителями ссыльные в силу своего положения воспринимались как «ненастоящие господа».

На следующий день после ареста Ванюковой, М. Соколов был «в сильном нервном возбуждении»: он намеревался убить мезенского уездного исправника. Тот как раз проходил мимо, но Соколова удержали. В заявлении свидетеля говорится: «… что не признавая бога, он [Соколов – Е.Ш.] греха никакого не боится, а по суду будет оправдан, так как он официально по бумагам признан сумасшедшим идлятого, чтобы убить, ему не нужен револьвер, достаточно для этого камня или другого простого орудия»[14].

Почему Ванюкова пошла на это – ответить сложно, рациональных объяснений этим действиям нет. Этот вопрос задавали себе и архангельский губернский прокурор, и мезенский уездный исправник, и другие чиновники. Прокурор первый засомневался в психическом здоровье Ксении. С высоты своего положения он рассуждал, что готовность пожертвовать собой и своим материальным положением «представляется психической загадкою», «наводит некоторое сомнение в нормальном состоянии умственных способностей Ванюковой»[15]. От него следует указание собрать точные сведения о прежнем образе жизни, не подвергалась ли она «каким-либо болезням и не предавалась ли пьянству и другим порокам»[16].

К. Ванюкова отвечала так: «я всегда с сожалением относилась к ссыльным, помогала им по мере средств и сил, как то: отправляла от них письма помимо исправника, получала на свое имя передачи им, передавала записки от одного к другому и даже готова сделать все преступление, ради того, что это могло послужить им в какую либо пользу. … К сему прибавляю что на спрос, если меня освободят, то я остаюсь при своей решимости на всякое преступление ради задуманной цели. Живя в Мезени, я много знала политических ссыльных, часто с ними разговаривала, многое они мне рассказывали, говорили, за что сосланы, чего они хотели и за что они страдают. Конечно, я как неграмотная, вполне их понять не могла, но все-таки кое-что было для меня понятно, но что именно, объяснять не желаю»[17].

Такое поведение К. Ванюковой может быть объяснено притягательностью сакрального элемента в революционных теориях: аскетизмом, самоотречением и самопожертвованием[18]. Эти идеи находили отклик на Севере не случайно: в Мезенском уезде с XVII в. сильны старообрядческие настроения. Образ мучеников, не просто гонимых за свою веру, убеждения, а готовых ради этого добровольно расстаться с жизнью, характерный для старообрядцев, подходит и к революционерам. К XIX в., по мнению В.В. Керова, в старообрядческой среде сформировалась «духовная концепция Дела», согласно которой были важны и религиозные идеалы, и личный активизм[19]. Атмосфера, в которую попала К. Ванюкова, вдохновила ее на такие подвиги.

Полицейские допросы о поведении и здоровье Ванюковой отражают следующее: Матрена Личутина, хозяйка дома (у нее проживала Ванюкова) отметила, что Ксения жаловалась на головные боли, но никак не охарактеризовала характер правонарушительницы. А вот мещанин Гавриила Попов, у которого Ванюква была в кухарках, назвал ее девицей грубой, которая «очень часто ругалась, при этом нередко пила водку, и подчас порядочно»[20]. Он так же отмечает жалобы на головную боль и то, что иногда она начинала говорить «такую чепуху, что не было никакой возможности понять»[21]. Религиозные воззрения Ванюковой также противоречили взглядам Попова, он отмечал, что, с ее слов, бога нет, и на том свете не будет никаких мук. Очевидно, у Попова были свои причины быть недовольным своей бывшей кухаркой, не исключено, что именно поэтому он так нелестно ее характеризовал.

В деле есть два медицинских заключения. Первое – от мезенского уездного врача, который пришел к выводу, что у Ванюковой «не замечалось никаких припадков, которые бы указывали на расстройство умственных способностей»[22]. Однако Архангельский губернский прокурор счел это заключение недостаточно обоснованным, счел, что местный врач не проникся важностью возложенной на него миссии. Приказал перевести Ксению Ванюкову в Архангельскую губернскую тюрьму. Разместили ее там в секретной одиночной камере[23], но обследование проводили в больнице. Заключение губернской комиссии от 5 марта 1881 г. совпало с мнением уездного врача: «не имеется никаких данных признать Ванюкову в ненормальном психическом состоянии в настоящее время»[24].

И в губернской больнице произошел последний инцидент. 2 марта 1881 г. больным объявили о трагической кончине Александра II, и К. Ванюкова воскликнула: «Слава богу, мы все-таки своего добились». Ванюкову опять допросили, и она объяснила, что сказала другую фразу, а именно: «Слава богу, не будет ли мне помилования?»[25]. Из этих показаний видно, что год, проведенный под следствием, не прошел для Ксении Ванюковой зря – она усвоила паттерн поведения, научилась давать показания «в свою пользу». По-прежнему не отказывалась от своих слов, утверждая, что ей все равно, против кого выступать: уездного исправника или самого императора. В то же время она пояснила, что была сильно раздражена, двое суток ее продержали в камере Мезенской тюрьмы без еды[26]. Сейчас же она радовалась не смерти императора, а тому, что ее могут помиловать и отправить домой, в Мезень. А молодые товарки (16 – 19 лет) на нее наговаривают за то, что она делала им замечания. Остальные пять свидетельниц подтвердили, что поняли слова Ванюковой именно в смысле радости факту смерти императора.

Можно предположить, что губернским властям выгоднее было представить дело Ванюковой как недееспособной женщины с расшатанным психическим здоровьем, чем признать, что это было влияние ссыльных. Спокойное северное население в здравом уме не способно на такие экстраординарные поступки. Хотелось выдать желаемое за действительное, мигрень за шизофрению.

Таким образом, дела Архангельского губернского жандармского управления свидетельствуют о наличии следующих социальных практик: прагматично-аполитичное отношение местных лавочников и «равнодушный демократизм» ссыльных по отношению к местному населению. На фоне типичных практик особенно интересны маргинальные случаи, связанные с иррациональным сочувствием отдельных местных жителей сакральным элементам в революционном мировоззрении ссыльных.

 

 

ПРИМЕЧАНИЯ

1. Ссыльные с образованием вполне могли получить работу в канцеляриях, служили чиновниками, изучали природу и население Севера по собственной инициативе или по казенной надобности (См. ст. Шурупова Е.Е. «Для пользы общества коль радостно трудиться»? (занятия местной историей провинциальных чиновников) // Социальная история российской провинции: материалы Всероссийской научной конференции / Отв. ред. Ю.Г. Салова, И.Ю. Шустрова; Яросл. гос. ун-т. – Ярославль: ЯрГУ, 2007. С.12-21).

2. Преобладающим на сословием было крестьянство, но земледелие на Севере прокормить не могло, поэтому основные доходы они получали от различных неземледельческих промыслов.

3. Государственный архив Архангельской области (Далее – ГААО). Ф.1323. Оп. 3. Д. 23. Дознание о мезенских купцах Степане Шевкуненко, Иване и Афанасии Ружниковых, обвиняемых в получении на свое имя разной корреспонденции политических ссыльных для передачи потом последним.

4. ГААО. Ф. 1323. Оп. 3. Д. 23. Л. 129 – 130.

5. Худолеев А.Н. К вопросу об элементах сакральности в революционном мировоззрении. http://www.sciteclibrary.ru/rus/catalog/pages/7071.html. Режим доступа: открытый ресурс. Дата последнего обращения: 19.11.2010.

6. ГААО. Ф. 1323. Оп. 3. Д. 27. Л. 7об.

7. Там же. Л. 68.

8. Там же. Л. 52.

9. Там же. Л.8.

10. Евгений Егорович Суратов был также политическим ссыльным и застрелился в Мезени 27 декабря 1877 г. ГААО. Ф. 1323. Оп. 3. Д. 27. Л. 48.

11. Там же. Л. 7 – 7об

12. Там же. Л. 11об.

13. Кстати, Ванюкова на допросе высказала, что «брата здешнего исправника [речь скорее всего идет о Д.Н. Кропоткине – Харьковском генерал-губернаторе, двоюродном брате Петра Кропоткина – Е.Ш.] убили в Харькове, ну и этого убьют»

14. ГААО. Ф. 1323. Оп. 3. Д. 27. Л. 11 – 11об.

15. Там же. Л.65 об.

16. Там же. Л. 66 – 66 об.

17. Там же. Л. 52 об – 53.

18. Худолеев А.Н. Там же.

19. Керов В.В. «Се человек и дело его…»: Конфессионально-этические факторы старообрядческого предпринимательства в России. М.: ЭКОН-ИНФОРМ, 2004. С.574.

20. ГААО. Ф. 1323. Оп. 3. Д. 27. Л. 68.

21. Там же. Л. 68об.

22. Там же. Л. 69.

23. Там же. Л. 76.

24. Там же. Л. 79.

25. Там же. Л.73.

26. Там же. Л. 73 об.