Добровольский Д.А. (г. Москва) ПОВСЕДНЕВНОСТЬ РУССКО-ПОЛОВЕЦКИХ ОТНОШЕНИЙ ГЛАЗАМИ ЛЕТОПИСЦЕВ КОНЦА XI—НАЧАЛА XII В.

Сведения об авторе: Добровольский Дмитрий Анатольевич, канд. ист. наук, старший преподаватель кафедры источниковедения и вспомогательных исторических дисциплин Историко-архивного института РГГУ.

Половецкие набеги были неотъемлемой частью древнерусской повседневности. Столь же обычным явлением были и контакты с представлителями иных этносов. Традиции интерпретации Повести временных лет, сложившиеся в отечественной исторической науке, предписывают рассматривать летописные сообщения о половцах исключительно в контексте противостояния Руси и степи [1]. С этой точки зрения (корни которой, замечу, могут быть прослежены даже не до написанных в позднесталинское время работ Д.С. Лихачева [2, с. 145—169], а по меньшей мере до «Истории государства Российского» Н.М. Карамзина [3, с. 45, 68—69 и др.]) вооруженное противостояние степнякам оказывается патриотическим долгом, а сотрудничество с ними — предательством, или, в лучшем случае, проявлением недальновидности. В общем, однобокость такого взгляда уже была показана на весьма представительном материале [4,с. 40—64], однако специальное исследование того, как отношения с тюрками-кочевниками представлены в летописании конца XI—начала XII в. (т.е. в Повести временных лет и предшествовавшем ей Начальном своде 1090-х гг.), позволяет не только конкретизировать существующие представления, но и поставить вопрос о тенденциях в развитии образа тюрков-кочевников под пером летописцев конца XI—начала XII в.

Несмотря на всю важность степного «направления» в политике средневековой Руси, половцам не нашлось места в «этногеографическом вступлении» к летописи [5, стб. 1—4]. Этот пробел был восполнен под 6604 (1096) г., где, со ссылкой на Откровение Мефодия Патарского, степняки Восточной Европы отождествляются с 8 коленами мадианитян, якобы уцелевшими после битвы с Гедеоном, описанной в седьмой главе книги Судей [5, стб. 234]. Составитель фрагмента упоминает о существовании иной точки зрения на кочевников («друзии же глаголють “сыны Амоновы”»), однако лишь затем, чтобы эту теорию отвергнуть, «сынове бо Моавли — хвалиси, а сынове Аммонови — болгаре». Примечательно, что «племя» аммонитян, происходившее «от дочерю Лютову, иже зачаста от отца своего», признавалось в этом рассуждении «нечистым», тогда как измаильтяне оставались враждебными, но «чистыми». Можно спорить о причинах, которые заставили книжников причислить половцев к разряду чистых народов (в [6] я предположил, что это связано с религиозной нейтральностью язычников-кочевников, выгодно отличавшей их в глазах летописца от приверженцев ложной веры, мусульман Волжской Булгарии), однако факт остается фактом: степняки не казались книжникам абсолютным злом, были народы, трактуемые существенно хуже.

Терпимое отношение составителей летописи к степнякам воплотилось в рассказе 6603 (1095)  г. о том, как Владимира Всеволодича пришлось уговаривать на убийство половецких ханов. Двумя годами раньше, в 1093 г. половцы нанесли Руси очень серьезный урон, чему посвящен, пожалуй, самый пронзительный фрагмент летописного рассказа за XI в.: «Половци же, приимше град, запалиша и огнем [и] люди разделиша, и ведоша в веже к сердоболем своимъ и сродникомъ своимъ много роду хрестьяньска. Стражюще, печални, мучими зимою, оцепляеми, въ алчи и в жажи, и в беде, опустневше лици, почерневше телесы, незнаемии, страною, языком испаленым, нази ходяще и боси ногы имуще сбодены терньем со слезами отвещеваху другъ к другу, глаголюще “Азъ бехъ сего города”, и други: “А язъ сея вси” — тако съупрашаются, со слезами родъ свои поведающе и въздышюче, очи возводяще на небо к Вышнему, сведущему таиная» [5, стб.225]. В одной из битв этой провальной для русского воинства кампании погиб младший брат Владимира Мономаха Ростислав [5, стб. 220]. Однако когда предоставилась возможность отомстить, Владимир начал колебаться («отвеща бо: “како се могу створити, роте с ними ходивъ”»), и только настояние дружины заставило князя согласиться: «отвещавше же дружина рокоша Володимеру: “княже, нету ти в томъ греха, да они всегда к тобе ходяче роте губять землю Русьскую и кровь хрестьяньску проливають бесперестани”. И послуша ихъ Володимеръ» [5, стб. 227]. Естественно, обсуждаемая сцена едва ли имела место в реальности (любопытно сопоставить соответствующий фрагмент с описанием колебаний Владимира Святославича относительно введения смертной казни [5, стб. 126—127]). С другой стороны, долг защитника Русской земли очевидным образом конфликтовал в данном случае с воинской честью и представлением о святости «роты». В то же время, необходимость оправдывать нападение на степняков раскрывает перед нами иерархию ценностей летописца. Судя по всему, ненависть ко «врагам» стояла в этой аксиологической системе ниже, чем верность своему слову или уважение к целуемому на «роте» кресту.

А.А. Шахматов полагал, что «длинные благочестивые рассуждения в конце летописной статьи 6601 (1093) года» представляли собой завершение Начального свода, написанного около 1095 г. [7, с. 29—30]. Это заставляло ученого относить статьи 6603 и 6604 гг. либо к авторскому тексту Повести временных лет, либо ко вставкам ее редакторов. Однако современные исследователи пишут об «идейной и стилистической перекличке», связывающей с Начальным сводом значительную часть статьи 6605 (1097) г. [8; 9, с. 6—11], что позволяет передатировать данное произведение как минимум второй половиной десятилетия, а соответственно и переатрибутировать обе существенные для обсуждаемой темы статьи. Очевидно, относительно толерантное отношение к степным народам было выработано еще летописцами конца XI в.

При составлении Повести временных лет тенденции, заложенные в Начальном своде, получили дальнейшее развитие. Весьма характерной является сцена, включенная во второй, более поздний слой рассказа о событиях 1097—1099 гг. Князь Давид Игоревич и его союзники-половцы, сообщает нам книжник, готовились к битве с венграми, нанятыми Святополком Изяславичем. Ночью накануне сражения «вставъ Бонякъ, отъеха от вои, и поча выти волчьскы, и волкъ отвыся ему. И начаша волци выти мнози, Бонякъ же приехавъ поведа Давыдови, яко победа ны есть на угры заутра» [5, стб. 270—271]. Общее знакомство с логикой летописания, последовательно противопоставляющего истинное знание христиан и вымыслы язычников, одним из которых является вера в приметы и гадания [5, стб. 170, 178—179], склоняет ожидать, что на следующий день Давид и Боняк потерпят поражение. Однако (неожиданным образом) гадание себя оправдало: венгры были наголову разбиты и бежали, потеряв убитыми «пискупа ихъ Купана и от боляръ многы» [5, стб. 271]. По мнению М.Д. Приселкова, цитируемый фрагмент представляет собой пересказ половецкой народной песни [10, с. 288—289], но эта догадка представляется крайне маловероятной, хотя бы потому, что в арсенале летописца имелось достаточно средств разграчения авторской речи и цитаты, а значит, такой пересказ был бы соответствующим образом оформлен. Скорее всего, перед нами текст, написанный от имени самого книжника, который — в определенных ситуациях — был готов становиться на точку зрения степняков.

Не менее показательно и то, как книжники воспринимали участие степняков в междоусобной борьбе Всеволодичей с потомками Святослава. Союз с кочевниками, заключенный Олегом Святославичем, оценивается подчеркнуто негативно: «се уже третьее наведе поганыя на землю Русьскую, егоже греха дабы и Богъ простилъ» [5, стб. 226]. Однако под знаменами Владимира Мономаха тоже служили половцы, которым иной раз доверялись весьма ответственные задачи: «и вдасть Мстиславъ стягъ Володимерь половчину именем Кунуи, и вдавъ ему пешьце и постави и на правемь криле. И, заведъ Кунуи пешьце, напя стягъ Володимерь, и узре Олегъ стягъ Володимерь, и убояся, и ужасъ нападе на нь и на вое его. И поидоша к боеви противу собе <…> И виде Олегъ, яко поиде стягъ Володимерь, нача заходити в тылъ его. И, убоявъся, побеже Олегъ. И одоле Мстиславъ» [5, стб. 239—240]. Наивно полагать, что половцы, сражавшиеся на стороне Мономаха и его сыновей, принципиально отличались в плане обращения с мирным населением от половцев-наемников в войске Олега. Но следовательно и причина негативной оценки знаменитого князя-изгоя кроется не в его союзнических отношениях со степняками, а в чем-то другом (например, в излишней гордости, приобретавшей иной раз вид откровенного чванства [5, стб. 230]). Как ни «не повезло» Олегу Святославичу с оценкой современников (готовых в определенных ситуациях признать его правоту с точки зрения закона [5, стб. 237], но не воспринимавших его личных качеств) и потомков, половецкий фактор в формировании этого негативного «имиджа» был, надо полагать, не при чем.

Обращает на себя внимание то обстоятельство, что по мере развития летописного текста образ половцев становился конкретнее и богаче деталями. Составитель Начального свода характеризует поведение степняков обобщенно, следуя, очевидно, некоему канону: «емлюще иконы, зажигаху двери, и укаряху Бога и законъ нашь. Богъ же терпяше, еще бо не скончалися бяху греси ихъ и безаконья ихъ, темь глаголаху: “Кде есть Богъ ихъ, да поможеть имъ и избавить я”, и ина словеса хулная глаголаху на святыя иконы» [5, стб. 233]. Так или примерно так вели бы себя в церкви любые другие безбожники. Напротив, автор Повести временных лет интересуется особенностями половецкой военной тактики, подробно характеризуя, например, маневры полков Боняка в ходе битвы с венграми, а иногда и любуется ордами кочевников, подыскивая для их действий нетривиальные метафоры: «и сбиша угры, акы в мячь, яко се соколъ сбиваеть галице» [5, стб. 271], «и поидоша полкове, аки борове» [5, стб. 278]. Весьма показательна в данном отношении сцена военного совета в степи, помещенная в статье 6611 (1103) г. и построенная на том же противопоставлении старых и «уных», что и оценка политики Всеволода Ярославича [5, стб. 217, 278]. Половецкие ханы описываются в указанной статье в тех же категориях, что и «свои» летописцу русские князья.

Итак, если subspecie классической «национальной истории» отношения русских и половцев выглядят как последовательное противостояние, то анализ структуры соответствующих летописных известий делает картину существенно более сложной и многоплановой. Времена противостояния сменялись временами мира, а воспроизведение стереотипов, предписываемых образом врага, — проявлениями человеческого интереса. Представляется важным дополнить наблюдения о восприятии степняков, сделанные на материале Начальной летописи, сведениями о том, как образ кочевых соседей эволюционировал в последующей летописной традиции. Такая работы позволит не только полнее представить себе спектр возможных подходов к «вопросу о половцах», но и определить момент, когда раннесредневековая гибкость уступила место последовательному неприятию, определившему то, какое место отводилось степнякам в историографии XIX—XX вв.

 

Примечания

 [1] Гребенюк В.П. Принятие христианства и эволюция героико-патриотического сознания в русской литературе XI—XII вв. // Герменевтика древнерусской литературы. М., 1995. Сб. 8. С. 3—15.

[2] Лихачев Д.С. Русские летописи и их культурно-историческое значение. М.; Л., 1947.

[3] Карамзин Н.М. История государства Российского. М., 1991. Т. 2—3.

[4] Данилевский И.Н. Русские земли глазами современников и потомков (XII—XIV вв.). М., 2000.

[5] Полное собрание русских летописей. [Репринт. изд.]. М., 1997. Т. 1: Лаврентьевская летопись.

[6] Добровольский Д.А. Половцы в восприятии летописцев XI—начала XII в. // Национальный/социальный характер: археология идей и современное наследство: материалы всерос. науч. конф. М., 2010. C. 141—142.

[7] Шахматов А.А. Разыскания о древнейших русских летописных сводах // Шахматов А.А. История русского летописания. СПб., 2002. Т. 1, кн. 1. С. 20—483.

[8] Гиппиус А.А. Повесть об ослеплении Василька Теребовльского в составе Повести временных лет : к стратификации текста // Древняя Русь : вопросы медиевистики. 2005. № 3 (21). С. 15—16.

[9] Гиппиус А.А. К проблеме редакций Повести временных лет: II // Славяноведение. 2008. № 2. С. 3—24.

[10] Приселков М.Д. Летописание Западной Украины и Белоруссии // Приселков М.Д. История русского летописания XI—XV вв. СПб., 1996. С. 283—304.