Булыгина Т.А. (Ставрополь) ИСТОРИЯ ПОВСЕДНЕВНОСТИ И «НОВАЯ ЛОКАЛЬНАЯ ИСТОРИЯ»: ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКОЕ ПОЛЕ И ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКИЙ ИНСТРУМЕНТ

Сведения об авторе: Булыгина Тамара Александровна, доктор исторических наук, профессор заведующая кафедрой истории России Ставропольского государственного университета

В Концепции НОЦ «новая локальная история», который, собственно, и является инициатором проведения данной конференции, такое новое научное направление, как история повседневности, рассматривается как одно из важных средств реализации главнойцели проекта. Эта цель формулируется как «переориентация местной истории на изучение внутреннего мира, частного и социального поведения, миропредставлений, повседневного бытия человека», который создавал социокультурную локальную целостность. Именно эти параметры входят в понятие «повседневность», включающее в себя сферу многократно повторяющейся социальной практики отдельной личности, семьи и другого локального микросообщества, стереотипы каждодневного поведения и мышления. Как заметил Ю.М. Лотман, по житейским манерам мы можем реконструировать образ «типичного» и «другого» представителя эпохи и/или нации.

В данном случае обращение к истории повседневности отражает стремление исследователей перейти от линейного описания событий, характерного для позитивистской парадигмы, к изучению структур человеческого повседневного бытия в контексте этих событий. С одной стороны, региональная ограниченность и локальные границы личности и микросообщества способствуют более успешному и пристальному рассмотрению структур повседневности для выявления способов самоидентификации человека и локальной группы, а также формы их идентификации через реконструкцию различных моделей поведения. Обращение к локальному измерению в контексте более общих процессов позволяет более полно воссоздать динамику повседневных структур. Так, использование лупы ограничивает общий горизонт картины, расширяя возможности видения деталей, что изменяет наши представления не только о рассматриваемой части, но и о картине в целом. С другой стороны, история повседневности служит инструментом более объемного изучения процессов, происходивших в локальных сообществах прошлого.

При исследовании различных сторон повседневности в контексте «новой локальной истории» выявляются несколько проблем изучения местной истории, которые позволяют расширить горизонты исторического знания о «прошлом места». Во-первых, речь идет о формировании комплекса соответствующих источников. Для российской истории это одна из наиболее сложных задач, т.к. источники социальной истории откладывались в хранениях весьма скудно. Поэтому проблема выявления и методов изучения местных источников приобретает дополнительное звучание. На местном уровне даже в наиболее унифицированные эпохи зазор между жизнью людей и их официальным отражением в документах оказывается значительно меньшим, чем в национальных масштабах. Главное – диалоговое общение с источником, когда и источник выступает в роли субъекта, и исследователь занимает активную позицию по отношению к форме и содержанию источника. Необходимо использовать широкий спектр методологических приемов – от лексического анализа, семиотических наработок, до компаративных методов и социологического опыта «погружения».

Примером может служить серия «голоса из провинции», в книгах которой нет мемуаров, частной переписки, т.е. традиционно востребованных при изучении прошлой повседневности источников. Однако активная позиция составителей, которая отразилась не только в подборе документов, но и в структуре издания, и в археографической обработке, и справочном аппарате. Благодаря ракурсу, заданному составителями, такие человеческие документы, как обращения конкретных людей во власть, управленческая переписка, местная пропагандистская продукция становятся источником информации о повседневной жизни конкретного исторического периода в локальных сообществах того или иного региона.

Именно работа с местными источниками раскрывает потенциальные возможности визуальных и вещественных источников в реконструкции повседневности. Об этом свидетельствуют все те же документальные сборники «Голоса из провинции», в которых визуальные источники составляют самостоятельный документальный раздел, описанный и в научном, и в археографическом предисловии. Эти источники воссоздают те черты повседневности, которые ускользают от внимания нарративных источников по разным причинам, но, в первую очередь, из-за своей рутинности. Как показывает опыт изучения источников местной истории, что является одной из практических задач НОЦ, при исследовании структур повседневности необходимо на равных правах с письменными источниками использовать и описывать как исторические источники, этнографический материал и вообще музейные экспонаты.

Изучение истории повседневности в локальном измерении (а иной подход мало продуктивен) выводит нас на «человеческую» историю, т.к. в повседневном проживании конкретных людей формируется, как отмечено в Концепции НОЦ, социокультурная локальная целостность. Таким образом, обращение к истории повседневности локальных обществ реализует один из главных принципов направления – его антропологическое измерение. В описании структур повседневности, в отличие от иных социальных, политических и экономических структур, человека нельзя превратить в абстракцию, в элемент этих структур. В своем рутинном проживании, в выработке стратегий поведения (социальный статус, карьера, каждодневный труд, семья) личность все время выбивается из социального стандарта под влиянием множества факторов. «Человек – это мир», отдельный мир и проявляется он в повседневной жизни как явление уникальное, по-своему реализующее общие идеи, общие стереотипы, общие нормы.

Никак не могу согласиться с А.С Сенявским, что повседневность, которая «всецело принадлежит «микроистории», является прерогативой «фактографии» и предельной конкретности». Повседневность включает не быт и этнографию, которые выступают источниковой базой истории повседневности, а социокультурные смыслы, которые создавали в своей повседневной жизни люди в ту или иную эпоху. Как считали П. Бергер и Т. Лукман, реальность повседневной жизни среди множества других реальностей явдяется высшей реальностью, реальностью par excellence. По их мнению «напряженность сознания наиболее высока именно в повседневной жизни: повседневная жизнь накладывается на сознание наиболее сильно, настоятельно и глубоко».[1].

История повседневности не только дает возможность узнать о каких-то событиях, но и показывают отношение людей к этим событиям, их тогдашние мысли, чувства, переживания. На первый план выходит личность, ее самоидентификация, формы идентификации через образы моделей поведения военного времени. Одним из ключевых понятий повседневности является дискурс «поведение», которое адекватно отражает специфику конкретной исторической эпохи и происходившие в ней изменения. Поведение складывается на основе определенных ценностных канонов и нормативных систем, поэтому является ключом к зашифрованным смыслам исторического времени. Этот ключ тем эффективнее, чем сложнее социальная система и условия ее функционирования, т.к. в этом случае в повседневной жизнедеятельности большее место занимает самоорганизация ее членов.

Основным методом изучения истории повседневности является микроанализ, а именно микроистория прописана в концепции НОЦ не столько как предметное, сколько как методологическое направление. Четкого определения этого метода не существует, но есть некоторые исследовательские приемы. Это крайне ограниченное, но как бы углубленное пространство исследования, внутри которого ставится большая значимая проблема. Это, как замечает С.В. Оболенская, позволяет «ухватить» «исключительное нормальное», то, мимо чего может пройти макроистория. [2]. Таким образом, с помощью инструментов микроистории исследователь повседневности в рамках «новой локальной истории» изучает, в отличие от краеведа не истории. Того или иного локуса, а тот или иной вариант социальной макроистории, демонстрируя голографичность исторического процесса.

Микроистория позволяет увидеть место и роли конкретных людей и их локальных сообществ в исторических процессах; чтобы понять социальную природу этих процессов. История повседневности благодаря микроистории выявляет восприятие людьми происходящих событий, их поступки в этих обстоятельствах, что, в свою очередь, связано с культурными традициями, ментальностью, социально-психологическими мотивами. Внимание в этом случае сосредоточено на единичном, которое одновременно содержит многозначные смыслы и символы, отражающие разнообразие социальных связей исследователя, обращенное на единичные ситуации. Задача исследователя – расшифровать эти символы и приблизиться к постижению смыслов с тем, чтобы постичь более общие черты макроистории.

Наконец, история повседневности, связана с еще одним направлением работы НОЦ «новая локальная история». Речь идет об исторической биографике, об изучении индивидуальной жизни объекта от рождения до смерти, где опять-таки эффект «микроскопа» весьма перспективен. В данном случае биография конкретного человека становится центром изучения событий, явлений, структур и взаимосвязей общества через конкретику проживания всего этого отдельным индивидуумом, который одновременно был единицей социума.

1. Бергер П., Лукман Т.Социальное конструирование реальности. Трактат по социологии знания. М., 1995. С.66-69.

2. С.В. Оболенская Некто Йозеф Шеффер, солдат гитлеровского вермахта. Индивидуальная биография как опыт исследования "истории повседневности/Одиссей. Человек в истории. 1996.М.,1996.