Вы здесь

    • You are here:
    • Главная > Забайкальские города второй половины XIX – начала ХХ в. глазами современников



Забайкальские города второй половины XIX – начала ХХ в. глазами современников

Татьяна Вадимовна Паликова, к.и.н., с.н.с. кафедры истории Отечества Бурятского госуниверситета.

Хронос и топос – время и пространство – два
основополагающих вектора, задающих направление развития бытия. Одно
имеет длительность, другое – протяженность, но оба вместе выступают
ограничителями реального исторического события, могущего развернуться
только в это время и только в этом пространстве, хотя четких границ все
же не существует (не стоит забывать о виртуальной жизни феномена). Их
нераздельность – времяпространство – помогает глубже понять и
прочувствовать ситуацию прошлого.



Для данного исследования мы будем использовать сохранившиеся
воспоминания и опубликованные корреспонденции современников[1], которые
не только передают эмоционально окрашенные сведения о городах
Забайкалья, но и, в конечном счете, могут быть отнесены к разряду
литературного текста. «Хронотоп определяет художественное единство
литературного произведения в его отношении к реальной действительности.
Поэтому хронотоп всегда включает в себя ценностный момент, который может
быть выделен из целого художественного хронотопа только в абстрактном
анализе…живое художественное созерцание… схватывает хронотоп во всей его
целостности и полноте. Искусство и литература пронизаны
хронотипическими ценностями разных степеней и объемов. Каждый мотив,
каждый выделимый момент художественного произведения является такой
ценностью»[2].



Изначально определим понятия, которыми будем оперировать: сельскость
(деревенскость) – понимается нами, как природность, слово «деревня»
происходит от «дерева» с широкой, раскидистой кроной, дающей тень;
городскость – за основу возьмем понимание города в западноевропейском
варианте, основными параметрами которого является каменное
строительство, вертикальность\многоэтажность и свет (освещенность,
просвещенность и т.д.) [3]



1. Природность России и ее культуры, не единожды отмеченная
мыслителями прошлого и настоящего, усиливается в Сибири и Забайкальской
области в частности. На этой огромной территории в 538 890 кв. верст
(верста 1,0663 км.) в конце XIX в. располагалось только 7 городов (39
115 человек, т.е. 5,8 % всего населения области), по существовавшей
классификации относящихся к разряду малых. Не случайно Г.Н. Потанин
называет их «точками на теле Сибири». Изначальное преобладание
пространственности нашло свое отражение во внешнем облике сибирских, в
том числе и забайкальских городов: «…просторные, с широкими,
прямолинейными, … улицами и огромными площадями…», «в глубокой широкой
котловине, среди зеленых гор, словно бархатом затянутых, раскинулся и
растянулся больше в длину город [Чита]…», так же как и «растянутый на
протяжении версты вдоль речки Баргузин», а «по улице [Верхнеудинска]
вытянулись одноэтажные в три, пять окон домики, разделенные на
почтительные расстояния один от другого заборами (здесь и далее курсив
наш – Т.П.)[4]. В Сибири природное довлеет над городским: «…с
деревянными, незатейливыми и иногда своеобразной архитектурой,
строениями, редко двухэтажными, но всегда прочно сложенными, убогие на
окраинах...». Так же как очевидна «негородскость» забайкальских городов –
они сплошь деревянные (в Чите «…каменных домов раз, два и обчелся»), их
основной вектор – горизонталь (в Верхнеудинске «…двухэтажных
деревянных домов существовало не более 5-6»). Построенные по усадебному
типу («с однообразными серыми избушками с большими огородами», Акша),
они несли на себе печать сельскости. В 1870-1880-х гг. Чита выглядела
«больше деревней», Селенгинск “ничем не отличается от окружных сел”, а
Баргузин «по наружному виду своему весьма мало похож на городское
поселение» (в воспоминаниях Н.С. Тютчева слово город взято в кавычки) и,
вообще, забайкальские города, за редкими исключениями, по мнению
строгих столичных критиков, уступали «по малочисленности населения и
бедности построек, любому торговому селу великорусских губерний»[5]. Как
и в деревне, пространство города – замкнутое пространство: тянутся
бесконечные заборы и «домики … со ставнями, наглухо закрывавшимися на
ночь на болты…». Дополняет картину внешнее благоустройство городов,
«крайне неприглядное», а их «невзрачный, серенький, чрезвычайно в
серости своей однообразный...» вид производил «очень невыгодное» или
«нерадостное первое впечатление». Конечно, были исключения, часто
путешественники отмечали красивый внешний вид Верхнеудинска, торговый
центр которого решен в едином классицистическом стиле (ярмарочный центр с
оборотами до 2 млн. руб.) или Троицкосавска-Кяхты, но это лишь
подчеркивает общее состояние забайкальских городов, не отличавшихся
архитектурными изысками с «множеством покосившихся избушек», с
«домиками, в подавляющем большинстве, крестьянского типа или просто
хибарками». В начале ХХ в. положение меняется только в Чите, где
разворачивается крупное каменное строительство, однако это не изменяет
общей картины.



Наконец, мы имеем дело с топосом малого города. Эта его специфика
пронизывает все имеющиеся описания городов. Для этого авторы прибегают к
сравнениям: так, Чита конца 1880-х гг. с ютящимися вдоль трех длинных
улиц домиками противопоставляется обширному и великолепному озеру Кенон,
Верхнеудинск «ютился на небольшой, ровной низинке, в уголке при
впадении Уды в Селенгу, тесно прижавшись к обеим рекам» (М.В. Танский), а
«Баргузин ютился на правом берегу довольно широкой реки того же
названия» (Н.С. Тютчев)[6]. Другой вариант изображения малого
пространства – использование уменьшительных суффиксов (городок, убогие
домишки, без заборов домишки, дома и домишки, в небольшом домишке, в
три, пять окон домики, избушки). Частность повторения (ютился,
небольшой, домик, домишко) лишь усиливают пространственную
незначительность городов.



В пространственных координатах развивается и жизнь горожан. Топос
индивидуальной жизни большинства горожан так же ограничен. В городах с
неразвитой культурной инфрастркуторой (школа, библиотека, общественное
собрание), где общественная жизнь зависит исключительно от активности и
желания незначительной прослойки интеллигенции, особенно зимой, «…жизнь
не выходит из тесного круга родства, знакомства, да кумовства» [7].



2. Под стать пространственной временная характеристика городов
Забайкалья конца XIX – начала ХХ в. (большая часть имеющихся сведений
отражает именно этот временной интервал).



1887: «Тихо, точно все умерли. Ничто, кажется не в состоянии нарушить
мертвый сон нашего мирного городка» (С. Троицкосавск//Восточное
обозрение, №11).



1897: «Желал бы сказать что-нибудь про город хорошее, да право,
сказать нечего… Но оставим город спать непробудным сном, в болотной тине
и лужах, просыпаться только по праздникам, чтобы вдоволь наслушаться
пьяных песен, и полюбоваться игрою в “питерскую”» (Sine ira, Акша//
Байкал, №9)



«В городе скука страшная, развлечений никаких нет», «…общественная
наша жизнь… по праздникам поражает своей тишиной», «а ведь у нас в Кяхте
– Троицкосавске в свободное время решительно деваться некуда…счастлив
еще тот, кто умеет “винтить”…, тот всегда найдет место, где убить
время…». «Жизнь в городе течет однообразно» (Байкал, №9, 16, 20, 22).



1905: «Скука царит всюду по городам нашего Забайкалья. В Чите скучно
обывателю, в Нерчинске – то же. За ними следует захолустный городишко
Селенгинск… Скука и уныние – отличительная черта нашего
существования…Убита жизнь, интерес к жизни» (Верхнеудинский листок, 13
янв.)



«Скучно, до тошноты скучно и однообразно живется заброшенному нашему
городу. Все спят без просыпа, без надежды когда-нибудь проснуться. Живых
людей нет… некуда больше кинуться [об Общественном собрании], чтобы
убить время – жестокого баргузинского врага…» (Верхнеудинский листок, 26
янв.)



«Город спит. Скучно до бесконечности!... Вся жизнь свелась к семейному
прозябанию» (Троицкосавск//Верхнеудинский листок, 30.янв.)



«У нас жизнь идет изо дня в день однообразная…Словом переживаем такое
безвременье и не выговоришь!» (Нерчинск// Верхнеудинский листок, 2
февр.)



В условиях «узкоколейной жизни» людям «интереснее обливать друг друга
помоями. И чем грязнее, тем легче на душе…» (Х. Верхнеудинск//
Верхнеудинский листок, 3 апр.)



«Скучно, тоскливо, монотонно протекает жизнь на станции
Мысовой…уголок этот можно было бы назвать мертвым царством…здесь вы
встретите одно тупое равнодушие…сонное прозябание…Незаметно, как летит
время» (Верхнеудинский листок, 17 апр.)



1909: «Скучно-однообразно проходит жизнь местного обывателя. Главное
его “развлечение” – это водка и карты» (Баргузин //Восточная заря, 22
сент.)



1911: «Общественная жизнь в городе совершенно замирает: спит…» (Верхнеудинск//Забайкальская новь, 29 сент.)



Перед нами жизнь обычного провинциального города, которая с точностью
до слова совпадает с бахтинским хронотопом провинциального города.



«Такой городок – место циклического времени. Здесь нет событий, а есть
только повторяющиеся «бытования». Время лишено здесь поступательного
исторического хода, оно движется по узким кругам: круг дня, круг недели,
месяца, круг всей жизни. День никогда ни день, год не год, жизнь не
жизнь. Изо дня в день повторяются те же бытовые действия, те же темы
разговоров, те же слова и т.д. Люди в этом времени едят, пьют, спят …
мелко интригуют, сидят в своих лавочках или конторах, играют в карты,
сплетничают. Это обыденно-житейское циклическое бытовое время. … Приметы
этого времени просты, грубо материальны, крепко срослись с бытовыми
локальностями: с домиками, комнатками городка, сонливыми улицами, пылью,
мухами, клубами, бильярдами и проч. и проч. Время здесь бессобытийно и
потому кажется почти остановившимся. …Это густое, липкое, ползущее в
пространстве время»[8]. Если в литературном произведении создается
художественный образ провинциального города, неприглядного, но все же
виртуального, то газетные публикации воссоздают неприглядную картину
реального города, и тем она страшнее.



Как монотонно и однообразно пространство, так монотонно и однообразно
время в забайкальских городах. По большому счету здесь времени вообще
нет – безвременье/бесконечность времен. Безвременье выступает в двух
ипостасях: смерть и сон (иногда как вариация смерти: мертвый,
беспробудный, без просыпа). Время становится злейшими врагом, поэтому
возникает естественное желание убить его. Нет времени – следовательно,
нет и жизни (жизнь замирает, и нет живых людей). Пространство
превращается в мертвое царство, становится захолустьем. Время обретает
звучание, его звук – тишина, да и что можно услышать в «глухом месте»? В
этом «уголке» возможно только одно действие – прозябанье – либо
замороженность, или «тупое, равнодушное» растительное существование (по
В. Далю).



В этом мире провинциального города пространство и время окрашены в
серый цвет. Для пространства – это цвет деревянных строений, для времени
– скука, но и то и другое – до тошноты и страха однообразны. Более
того, серый цвет – качество жизни в провинциальном городе (серость) –
сродни бездуховности. Одной из причин данной ситуации можно считать
нарастание сельскости в сословном составе населения забайкальских
городов. Так, по результатам однодневной переписи 1 октября 1876 г. в
городах проживало 6,5 % крестьян, Первая всероссийская перепись 1897 г.
зафиксировала 30,5 % (сельские сословия составили 46,48 %), в 1907 г.
количество крестьян в общей численности горожан достигло 30,9 %. Из
четырех наиболее развитых городов области (Чита, Верхнеудинск, Нерчинск,
Троицкосавск) значительный прирост сельского населения произошел в Чите
(с 11,8 % в 1876 г. до 34,4 % в 1907 г.) и Верхнеудинске, где рост
числа крестьян интенсивнее (8,5 % в 1876 г. и 47,1 % в 1907 г.), причем,
если в Чите прирост 1907 г. к 1897 г. оказался небольшим – всего 1%, то
в Верхнеудинске эта цифра увеличилась почти в 1,3 раза. Эта динамика
уже сама по себе показательна. В город приходит население малограмотное
– 39 % сельских сословий, проживавших в городах в 1897 г. было
неграмотно. Перефразировав Х. Ортегу-и-Гассета, можно сказать, на
поверхность города история выбрасывает большие массы населения, которые
город не в состоянии «переработать». Школа не успевает передать традицию
и помочь обрести память культуры. Следствием этого становится
воспроизводство «человека-массы». Происходит постепенное размывание
городского ядра и снижение уровня культуры. Ситуация усугублялась тем,
что на 52 % грамотных приходилось только 4,32 % людей с высшим
образованием и 7,98 % - со средним (в основе своей местным)[9].



К определению хроноса провинциального города, данного М.М. Бахтиным,
добавим, что циклично движущееся время в культуре воспринимается как
сельское (сельскохозяйственное) время, подчиненное природным циклам.
Поэтому в городах, пронизанных сельскостью, и с постоянно
увеличивающейся крестьянской массой происходит слияние этих двух времен.




Приведенные выше цитаты их газетных публикаций (а мы выбрали лишь
самые показательные) на протяжении многих лет отражающие одни и те же
явления, позволяют говорить не только о горизонтальном цикле времени, но
и наглядно демонстрируют его вертикальность: скука и однообразие и
принизывающая время «бессобытийность».



Таким образом, специфика малых городов Забайкалья в том, что в них
деревня пронизывает город, оставляя анклавы городскости только на
центральных улицах. Таким образом, границы пространства города и
негорода (недогорода – В. Глазычев) слабо различимы и, по большому
счету, слитны. Время поглощено пространством. Поэтому более правильно по
отношению к описаниям забайкальских городов было бы употреблять
топохрон.


Примечания

1. Танский М.В. Верхнеудинск 70-80-х гг.
девятнадцатого века; Его же Чита в конце 80-х гг. девятнадцатого века
(1887-1891). Очерк (по гимназическим воспоминаниям) // Государственное
учреждение Национальный архив Республики Бурятия (ГУ НАРБ). Ф. 1778, д.
6; д.9; Н.В. Кириллов «Заметки врача о Баргузинском округе. Баргузин.
1886-1887 гг.» // Государственное учреждение Государственный архив
Забайкальского края (ГУ ГАЗК), Ф. Р-1574, д.22; газеты «Байкал»
(Троицкосавск-Кяхта); «Верхнеудинский листок»; «Восточная заря»,
«Восточное обозрение» (Иркутск); «Забайкальская новь» (Чита).



2. Бахтин М.М. Эпос и роман./ М.М. Бахтин; «Азбука». – СПб., 2000. – С. 176-177.



3. Энциклопедический словарь по культурологи /Под ред. А.А. Радугина; «Центр». – М., 1997. – С.93.



4. Азиатская Россия. Т. 1. – Спб., 1914. С. 290; ГУ НАРБ, Ф. 1778,
оп.1, д.9, л. 2об.; д. 6, л.3; ГУ ГАЗК Ф. Р-1574, оп.1, д.22, л. 13.



5. Акша. Справка. Б/г.; Памятная книжка Иркутской губернии за 1881 г. -
Иркутск: Типография Н.Н. Синицына, 1881. - С. 50.; Экономическое
состояние городских поселений Сибири. - СПб, 1882. - С. 353; Стахеев Д.
Общий взгляд на Восточную Сибирь / Д. Стахеев; Русская земля (Природа
страны, население и его промыслы). Т. 10 «Очерки Восточной Сибири». –
Спб., 1899. – С. 13.



6. ГУ НАРБ, Ф. 1778, оп.1, д.9, л.2об.; д. 6, л.3; Тютчев Н.С. В
ссылке и другие воспоминания. Ч.II/Н.С. Тютчев; М., 1925. – С. 10.



7. Верхнеудинский листок. – 1905. – 3 апр.



8. Бахтин М.М. Указ. Соч. – С. 181-182.



9. Экономическое состояние городских поселений Сибири. - СПб, 1882. -
С. 329, 336, 341, 346, 353, 357, 363; Первая Всеобщая перепись населения
Российской империи 1897 года. - СПб., 1904. – LXXIV. Забайкальская
область; Обзор Забайкальской области за 1907 г. – Чита, 1908.