Ногина Е. В. (Ставропольский государственный университет) Исследование социокультурной проблематики советского города 1920-1930-х годов в новейшей отечественной и региональной историографии

Вопросы социального и культурного строительства в СССР всегда находились в центре внимания советской историографии. Среди ключевых проблем, рассматриваемых советскими исследователями можно выделить аспекты, связанные с формированием духовного облика советского человека, истории советской культуры с 1920-х до начала 1930-х годов, когда происходили, качественные изменения в духовной сфере общества и вырабатывалась партийно-государственная политика в области культуры и социального развития. Однако, несмотря на обилие работ, посвященных отдельным вопросам социальной и культурной политики, в советской историографии не были изучены такие проблемы, как история социокультурной трансформации общества 20 - 30-х годов, взаимоотношения традиционной крестьянской и городской культур, культуры образованного меньшинства и малограмотного большинства. Попытки советских исследователей соединить в единое целое две сферы общественной жизни - социальную и культурную не имели логической взаимообусловленности без анализа мировосприятия различных групп городского населения.
Лишь с конца 1980-х годов начинается новый этап изучения социокультурной истории городов. Исследователи отечественной истории в этот период обратились, с одной стороны, к подходам урбанистики, а с другой, восприняли методы изучения повседневной жизни и микросоциальной истории из зарубежной историографии и отечественной медиевистики. Работы современных исследователей, посвященные данным вопросам, отличаются новизной методологических подходов, введением в научный оборот новых комплексов архивных источников, определенной полидисциплинароностью.
Отход от традиций советской историографии сказался на трактовке самого понятия социальной структуры. В отличие от упрощенно классовой стратификации советского общества на современном этапе внимание историков сосредотачивается на социокультурных общностях и социальных ячейках общества. Социальная структура в данном случае выступает как один из горизонтальных срезов общественной системы, которая интегрирует различные сферы жизнедеятельности человека. При таком подходе появилась возможность рассмотрения социокультурных процессов в комплексном единстве социальных, культурных, экономических и политических связей. С начала 1990-х годов стали появляться первые работы, посвященные изучению истории микросоциальных групп в контексте социальных отклонений. Тематика, посвященная повседневности различных социальных групп, в том числе маргинальных, выходила за рамки общепринятых в советской историографии направлений исследования. Было принято считать, что такие явления как нищенство, проституция, преступность, алкоголизм, беспризорность являются пережитками дореволюционной России и не характерны для советского общества.
Эволюция отношений государства и общества к социальным аномалиям рассмотрена такими исследователями, как Н. Б. Лебина, А. К. Соколов, К. Б. Литвак, Г. А. Бордюгов, В. С. Тяжельникова, Т. В. Царевская[1]. В работах этих ученых была изучена эволюция официальной политики в 20-е - 30-е гг. по отношению к таким микрогруппам, как лица с отклоняющимся поведением. Авторы показали, что взамен поисков путей социальной реабилитации людей с девиантным поведением происходила политизация этих пороков. Аномальные явления, принимая скрытые формы, насильственно стирались в общественном сознании. Среди наиболее актуальных проблем истории микрогрупп можно выделить вопросы адаптации детей "социально чуждых элементов" в послереволюционном обществе, положение бывших дворян на советском рынке труда, социальный статус в экстремальной ситуации и др.[2]. Исследователи единодушно приходят к выводу, согласно которому формирование нового общества сопровождалось взаимодействием и взаимовлиянием всех социальных слоев населения. Каналы интеграции "бывших" в советское общество были разнообразны: сокрытие социального происхождения, заключение браков с представителями пролетарских слоев, профессиональная карьера, производственные успехи.
Конец 1990-х годов в отечественной исторической литературе отмечен дискуссией по проблеме становления нового социокультурного типа горожанина в советском обществе. При многообразии обсуждаемых вопросов центральным оставалась история становления новой городской культуры и судьба традиционной, крестьянской культуры в новом социокультурном пространстве. Так, в статье В.С. Тяжельниковой[3] акцентируется внимание на то, что пролетарская культура как неотъемлемая часть городской находилась в 1920-е годы в стадии формирования и была представлена эпизодически. Во всех слоях общества того времени доминировала традиционалистская крестьянская культура. Это оказывало влияние на мышление и мировосприятие горожан, для которых окружающий мир представал в видении культурного традиционалистского типа. Поэтому, по мнению Тяжельниковой, определяющим механизмом внедрения новых культурных форм стали патерналистские практики предшествующего дореволюционного периода. Власть воспроизводила этот тип отношений, пытаясь с помощью культурно-просветительской деятельности наполнить его новым идеологическим содержанием.
На схожей методологической позиции стоит и Н. Б. Лебина, которая в одной из своих книг[4] приходит к выводу, что массовое сознание горожан носило "полуфеодальный характер" и было готово к восприятию новых догм социалистического характера. Властные советские структуры пытались сформировать городскую культуру путем наполнения привычных форм выражения религиозного миросозерцания новым содержанием с помощью заимствования традиционной атрибутики, символики, лексики, т.е. посредством внедрения новой идеологии в повседневные практики. Аналогичные идеи высказывает в своей работе В. В. Глебкин. Он отмечает, что основным механизмом трансляции "культурных идеологем" являлось воспроизведение большевиками "синтаксиса традиционной русской культуры, наполняемого новой лексикой". Однако процесс проникновения этих идеологем в плоть повседневности и рождения новых культурных форм исследователю показать не удалось[5].
А. Черных, А. С. Ахиезер, А. В. Вишневский, Л. Холмс, В. П. Булдаков приходят к выводу, согласно которому модернизирующие импульсы большевиков базировались на традиционных ценностях. Освоение на массовом крестьянском уровне элементов индустриальной культуры и городского образа жизни сопровождалось активизацией традиционалистских ценностей. Отсюда, как заключает А. В. Вишневский, в 1920-е годы жизнеспособной могла быть только стратегия преобразований, позволившая сочетать "действительно революционную модернизацию с консервированием основополагающих традиционных, институтов и ценностей и опорой на них"[6]. В работе А. Черных при анализе культурной политики власти обращается внимание на то, что все попытки большевиков создать городскую культуру оказались "не полностью успешными", т. к. столкнулись "со слишком сильным сопротивлением масс"[7]. На это обращает внимание и Л. Холмс. Исследование советского общества в рамках социальной истории позволило Л. Холмсу сделать вывод о значительном влиянии народной крестьянской культуры на характер проводимой властью политики. Автор показал, что преобразования большевиков с легкостью соединялись с народными устремлениями и революционными мифами. В то же время народная культура не только не совпадала с официальной, но и сопротивлялась ей[8].
Формы сопротивления и столкновения городской и крестьянской культуры проанализированы в исследовании В. П. Булдакова[9]. Автор определяет предмет своего исследования как "психоментальность", основа которой индивидуальные и массовые действия. Россия представляла собой крестьянскую страну, где и в городе господствовали крестьянские ценности и сельский образ жизни. Исходя из этого, автор делает акцент на существовании в стране громадного, часто скрытого потенциала архаики, активизировавшегося под действием несбалансированной модернизации. По его мнению, усиление архаичных ценностей раннего, догосударственного, традиционализма было связано с преобладанием крестьянской психоментальности "во враждебной им городской среде". Тезис о "прогрессирующей" архаизации российской культуры в процессе модернизации страны был представлен также в коллективной работе А. С. Ахиезера, А. П. Давыдова, Е. Н. Ярова и др. Авторы данной монографии видят корни архаизации в социокультурном расколе российского общества[10].
Таким образом, современные исследователи, занимающиеся проблемой изучения механизмов формирования советской культуры в окружении традиционной культурной среде, акцентируют внимание на то, что в 1920-1930-е годы шло только формирование городского образа жизни. Традиционалистские ценности в городской среде оставались доминирующими. Новые поколения горожан овладевали не столько культурно-бытовыми нормами городской жизни, заключает Н. Б. Лебина, сколько культурой, "представляющей собой сложный конгломерат деревенских и псевдопролетарских политизированных традиций"[11].
Интерес к данной проблеме и недостаточная изученность вопроса в советской историографии породили в последние годы целый ряд исследований, характеризующих различные аспекты социокультурного облика городского населения в 1920-1930-е годы: формы досуга, круг чтения, участие в массовой городской культуре того времени, творчество собственной "пролетарской культуры"[12]. Авторы данных исследований показывают, что горожане были активными потребителями массовой городской культуры, которая, развиваясь, принимала все более разнообразные формы. В то же время низкий уровень элементарной грамотности, ограниченность культурных запросов, примитивный быт, сельское мировосприятие, грубость нравов оставались неотъемлемыми чертами социокультурного облика большей части городского населения, представленной низшими слоями.
Проблеме участия горожан в политической жизни посвящена монография С. В. Ярова[13]. Исследуя городскую повседневность 1917-1928 годов, автор показал, что бытовые неурядицы зачастую служили лишь детонатором социального протеста. В этом протесте сливались воедино и недовольство существующими условиями жизни, и желание достичь заветного "царства рабочих и крестьян", свободного от материального и политического ущемления, и доходящий до прямой взаимной неприязни социокультурный раскол населения, отраженный в политическом противостоянии.
Вопросам "повседневных практик горожан" посвящена недавно вышедшая коллективная монография "Петроград на переломе эпох. Город и его жители в годы революции и гражданской войны"[14]. Основная задача, которую поставили перед собой авторы, заключалась в том, чтобы, отталкиваясь от анализа политической ситуации, перейти к осмыслению феномена нового антропологического типа - советского человека, рожденного радикальной трансформацией общества. В частности, одна из глав монографии под названием "Новое общество - новый человек", написанная Е. В. Балашовым, посвящена духовной жизни общества. Показательно в этом плане само название главы, в котором заявлен главный предмет исследования автора - общество, а не государство. Тем не менее, при освещении темы исследователь исходит из анализа политики власти и выделяет пять направлений в воспитательной и пропагандистской деятельности государства. Тем самым, автор соглашается с тем фактом, что уже в самом начале советской истории общество не было автономно от власти. Эти направления включают создание новых морально-этических отношений, политику в отношении Церкви и религии, внедрение коммунистического воспитания в систему народного образования, различных видов устной и печатной пропаганды, использование массовых форм искусства в городской среде для формирования нового мироощущения горожан. Автор, на наш взгляд, справедливо отмечает, что характерным элементом политики власти, сопровождающейся "бурей и натиском", было "нетерпеливое желание увидеть ростки новых общественных отношений в столь далеких от них реальных условиях". Именно этим обстоятельством можно объяснить ужесточение политики правящей партии, непримиримость и наступательнсть ее политических средств. В то же время в книге мало говорится о формировании конкретного типа советского человека.
В современной региональной историографии, развивающейся в русле общероссийской, также наметились значительные изменения. Расширилась тематика исследований, обновилась источниковая база, произошел пересмотр отдельных оценок прошлого. Основная тенденция краеведческих работ современного этапа (1990-2004 гг.) проявилась в переходе от общих схематических обобщений к анализу региональной специфики, к разработке новых тем. Примером этому могут служить книга, подготовленная учеными Челябинска "Горизонты локальной истории Восточной Европы в Х1Х-ХХ веках". В том же направлении ведутся исследования научного образовательного Центра "Новая локальная история" Ставропольского государственного университета. Внимание его сотрудников сосредоточено, главным образом, на социокультурном контексте местной истории. Об этом свидетельствуют публикации НОЦ[15].
Обозначенная в данном исследовании проблема не может быть разрешена без социально-политического контекста изучаемого времени. Поэтому для освещения вопросов социокультурной истории городов Ставрополья в 20-е - 30-е гг. XX в. большой интерес представляют общие работы по истории Северного Кавказа в первые десятилетия советской власти. К ним можно отнести, в частности, монографию А. В. Баранова[16]. Автор стремился вскрыть противоречия нэпа в Северо-Кавказском регионе, выявить особенности политической активности различных групп и слоев общества, пересмотреть устоявшиеся оценки деятельности органов власти и политических деятелей, оппозиционных движений. Наиболее важен для темы нашей диссертации сделанный исследователем анализ социальной структуры регионального общества, на основе которого он пришел к выводу, что многоукладное состояние общества, подвижность его политической структуры вызывали естественное проявление "снизу" самостоятельных классовых и групповых интересов, лишь отчасти контролируемых авторитарным режимом.
Оригинальными исследованиями в области городской культуры являются также работы А. Н. Еремеевой, В. И. Ляха, Э. Н. Нежигая, В. А. Матецкого, Н. А. Решетовой[17]. В них выделяются такие аспекты регионального социокультурного развития, как особенности развития народного образования в регионе, становление библиотечного дела, книгоиздания и местной литературы, местная специфика индустрии культурного досуга. В частности, А. Н. Еремеева обратила внимание на сходство механизмов пропагандистского воздействия правительства Деникина и большевистской власти на художественную жизнь Кубани[18]. Анализ городских, зрелищных предприятий Кубани в 20-е годы дан в трудах Э. Н. Нежигая[19]. Автор отмечает, что в это время учреждения досуга перестали быть исключительно увеселительными заведениями, превращаясь в одно из средств формирования духовного и морального климата общества в соответствии с идеологическими требованиями власти.
Использование приемов исторической антропологии можно наблюдать в трудах историков, посвященных различным аспектам общественного сознания населения Северного Кавказа. В монографии Рожкова А. Ю. при анализе жизненного мира молодых людей в Советской России 1920-х годов акцент делается на описании мыслей и взглядов, эмоций и образов, духовного мира подрастающего поколения. Автор останавливается на проблеме социализации молодых людей в новом социокультурном пространстве[20]. Отдельные вопросы социокультурного развития городского населения освещались в коллективных трудах по истории Ставрополья - "Край наш Ставрополье" (в главе Х111 Культурное строительство в крае 20-30-х годов) и "Истории городов и сел Ставрополья". В них затрагивались вопросы преодоления культурной отсталости масс в ходе культурной революции в регионе, становление и деятельность сети культурно-просветительных и образовательных учреждений, развития индустрии культурного досуга в крае[21]. Отдельные моменты изучаемой темы также нашли отражение в трудах Т. А. Булыгиной, А. И. Кругова, М. Е. Колесниковой, В. П. Данилова, и других исследователей[22].
В целом, новейшие тенденции отечественной и региональной историографии при исследовании социокультурной проблематики связаны с применением подходов культурной истории, а также использованием микросоциальных и гендерных методик. Усиливается внимание исследователей к менталитету и психологии людей, к общественным настроениям. В последнее время усиливается внимание к методу биографики. Отсутствие редукции социальных отношений к классовым также расширяет исследовательские возможности историков.

 

Примечания

1. Лебина Н. Б. За последней чертой // Родина.1994. № 8. С. 69-81. Она же. Повседневность 1920-1930-х годов: "Борьба с пережитками прошлого" // Советское общество: возникновение, развитие, исторический финал. М., 1997. С. 248-290. Она же. Ленька Пантелеев - сыщиков гроза. Преступность в советском обществе 1920-1930-х годов // Родина. 1999. № 9. С. 34-38. Она же. Теневые стороны жизни советского города 1920-1930-х годов // Вопросы истории. 1994. № 2. С. 30-36. Она же. "Папа, отдай деньги маме" (о пьянстве 1920-1930 гг.) // Родина. 1996. № 12. С. 69-73. Лебина Н. Б., Шкаровский М. В. Проституция в Петербурге (40-е годы ХIХ в. - 40-е годы ХХ в.) М., 1994. Соколов А. К. Повседневная жизнь советских людей 1920-е годы // Социальная история. Ежегодник. 1998/99. М., 1999. С. 265-287. Журавлев С. В., Соколов А. К. "Счастливое детство" // Социальная история. Указ. Соч. С. 127-159. Литвак К. Б. Самогоноварение и потребление алкоголя в российской деревне 1920-х годов // Отечественная история. 1992. № 4. С. 74-79. Тяжельникова В. С. Самоубийство коммунистов в 1920-е годы // Отечественная история. 1998.№ 6 С. 158-165. Царевская Т. В. Преступление и наказание: парадоксы 20-х годов // Революция и человек: быт, нравы, поведение, мораль. М., 1997.
2. Смирнова Т.К. "Сын за отца не отвечает". Проблемы адаптации детей "социально чуждых элементов в послереволюционном обществе 1917-1936 гг." // Россия в ХХ веке: люди, идеи, власть. М., 2002. С. 172-194. Иванов В. "Бывшие люди" // Родина. 1999. № 4. С. 70-73. Чуйкина С. Дворяне на советском рынке труда (Ленинград 1917-1941) // Нормы и ценности повседневной жизни: Становление социалистического образа жизни в России 1920-1930-е годы / Ред. Т. Вихавайнен. СПб., 2000. С. 151-192. Берто Д. Трансмисии социального статуса в экстремальной ситуации // Судьба людей: Россия ХХ в. Биографии семей как объект социологического исследования. М., 1996. С. 207-227.
3. Тяжельникова В. С. Повседневная жизнь московских рабочих в начале 1920-х годов // Россия в ХХ веке: люди, идеи, власть. М., 2002. С. 194-219.
4. Лебина Н. Б. Повседневная жизнь советского города в 1920-1930-е годы. СПб., 1999.
5. Глебкин В. В. Ритуал в советской культуре. М., 1998.
6. Вишневский А. В. Серп и рубль: консервативная модернизация в СССР. М., 1998.
7. Черных А. Становление России советской: 20-е годы в зеркале социологии. М., 1998.
8. Холмс Л. Социальная история России: 1917-1941. Ростов-на-Дону., 1994.
9. Булдаков В. П. Красная Смута: природа и последствия революционного насилия. М., 1997.
10. Ахиезер А. С., Давыдов А. П., Шуровский М. А., Яковенко Н. Г., Яркова Е. Н. Социокультурные основания и смысл большевизма. Новосибирск, 2002.
11. Лебина Н. Б. Повседенвная жизнь советского города в 1920-1930-е годы. СПб., 1999.
12. Лебина Н. Б., Чистиков А. К. Обыватель и реформы: картины повседневной жизни горожан в годы НЭПа и хрущевского десятилетия. С-Пб., 2003. Малышева С. Ю. Советский провинциальный город: время отдыха (досуг жителей Казани в довоенное время) // Повседневность российской провинции: история, язык и пространство. Казань, 2002. Салова Ю. Г. Детский досуг в Советской России (1920-е годы). М., 2001. Чистиков А. К. Азартные игры в СССР середины 20-х годов // Вопросы истории. 1994.№ 2. С. 138-145. Фельдман М. А. Культурный уровень и политические настроения рабочих крупной промышленности Урала а годы НЭПа // Отечественная история. 2003. № 6. С. 20-29. Поршнева О. С. Менталитет и социальное поведение рабочих, крестьян и солдат России в период первой мировой войны (1914-март 1918 г.) Екатеринбург, 2000.
13. Яров С. В. Горожанин как политик. Революция, военный коммунизм и НЭП глазами петроградцев. СПб., 1999.
14. Петроград на переломе эпох. Город и его жители в годы революции и гражданской войны / Ред. В. А. Шишкин. СПб., 2000.
15.Колесникова М. Е. Краеведение как форма социокультурной деятельности в провинции (на материалах Ставропольской провинции) // Ставрополь - врата Кавказа: история, экономика, культура, политика. Ставрополь, 2002. С.97-103. Белоконь В. В. История города Ставрополя в газетных публикациях (к вопросу о Ставропольской исторической журналистики) // Указ. Соч. С. 103-109. Ногина Е.В. Экономические общества 1920-х годов ХХ в. в интеллектуальном пространстве города Ставрополя // Указ. Соч. С. 146-148.
16. Баранов А. В. Многоукладное общество Северного Кавказа в условиях новой экономической политики. Краснодар, 1999.
17. Лях В. И. Просвещение и культура в истории кубанской станицы. Краснодар, 1997. Матецкий В. А. Художественная культура. Власть. Большевики: На материалах Дона и Северного Кавказа 1917-1941 гг. Ростов-на-Дону., 1994. Булыгина Т. А. Некоторые вопросы культурной революции на Ставрополье. СГУ., В. 5. Ставрополь, 1995. С. 113-118.
18. Еремеева А. Н. Между прошлым и будущим (Художественная жизнь Кубани в годы революции и гражданской войны 1917-1920 гг.) СПб., 1996.
19. Нежигай Э.Н. Городская культура Кубани (на примере зрелищных предприятий 1920-х годов) // Археология, Этнография и Краеведение Кубани, Армавир-Краснодар, 1998. С. 34-37. Он же. Городская культура Кубани и Черноморья катет 1918-1930 гг. // Дисс. канд. ист. наук - Краснодар, 1999.
20. Рожков А. Ю. В кругу сверстников: Жизненный мир молодого человека в Советской России 1920-х годов. В 2 т. Краснодар, 2002.
21. Край наш Ставрополье: очерки истории. Ставрополь, 1995. История городов и сел Ставрполья / Ред. Д. В. Кочура. Ставрополь, 2001.
22. Булыгина Т. А. Некоторые вопросы культурной революции на Ставрополье. СГУ.,В. 5. Ставрополь, 1995. С. 113-118. Кругов А. И. Ставропольский край в истории России. - Ставрополь, 2001. Колесникова М. Е. История краеведческой деятельности на Северном Кавказе в 1920-1930-е годы. // Дисс. канд. ист. наук. Ставрополь, 1998. Данилов А. Г. Интеллигенция Дона, Кубани, Ставрополья в конце Х1Х - начале ХХ века //Дисс.д-ра ист.наук. Ставрополь, 2001.