Вы здесь

    • You are here:
    • Главная > Пространственно-временные формы взаимодействия историка и прошлого (размышления над книгами М.М. Бахтина)



Пространственно-временные формы взаимодействия историка и прошлого (размышления над книгами М.М. Бахтина)

Булыгина Тамара Александровна, д-р ист. наук, профессор, заведующая кафедрой истории России Ставропольского государственного университета.

Выйдя из лона литературы и искусства, история, утвердившись в серьезном звании науки, не утратила ментальных связей с литературой и языком, может быть, даже не желая этого. «Лингвистический поворот» не только продемонстрировал новые возможности интерпретативных практик, но и символизировал «возвращение к истокам». Призыв Х.Уайта отнестись к литературному аспекту историописания «более серьезным образом» обращает нас к механизму взаимодействия научного познания и эстетического восприятия прошлого. Тот же автор подчеркивает мысль о метафорической самостоятельности дискурсивных связей между фигурами людей, событий и процессов, которые существенно восполняют наше понимание исторических смыслов [1]. Еще Г. Риккерт, говоря о границах различных областей культуры – познание, нравственность, искусство, признавал условность этих культурных границ, когда объект одной сферы может рассматриваться как объект любой из других сфер. Эти два обстоятельства позволяют посмотреть на прошлое с литературных позиций как на завершенный сюжет, внутри которого действуют герои – исторические персонажи. Этот сюжет воспринимается читателем – историком, который учится «читать» историческое действо. Понимание механизма такого прочтения становится яснее после знакомства с размышлениями М.М. Бахтина об авторе и герое в его ранних философских произведениях. Впоследствии эти размышления привели философа к представлению о хронотопе как мире множественных смыслов. [2].

В сюжете о прошлом история предстает в поступках, надеждах, намерениях, эмоциях повседневной рутине исторических героев, не зависимо от их политических и интеллектуальных масштабов. Пространство истории как процесса познания заполняется автором, познающим и осмысливающим прошлое в теоретических категориях, и самим этим прошлым с его жизненными героями, содержанием истории, конструируемым познающей личностью, и жизненной неповторимостью ее. Поскольку содержание прошлого познается и с научных и с эстетических позиций, то можно говорить даже не о двух, а о трех областях этого пространства. Бахтин подчеркивал, что единство этих трех областей человеческой культуры – науки, искусства и жизни, достигается только в личности [3]. Для нас важно утверждение ученого, что дурная «неслиянность» события и теоретического смысла этого события преодолевается только тогда, когда «каждая мысль моя с ее содержанием есть мой индивидуально ответственный поступок» [4].

Помещенная в координаты хронотопа личность переносит это измерение на все сферы своей деятельности, будь это теоретическое мышление, историческое описание, эстетическая интуиция или неповторимая «единственность переживаемой жизни». Таким образом, вслед за М.М. Бахтиным мы подчеркиваем активную нравственную и социальную роль автора-исследователя в освоении истории, то, что ученый называл ответственным поступком теоретического субъекта, воплощенного «в некотором реальном, действительном, мыслящем человеке», который должен приобщиться к «действительному исторически событийному бытию». [5]. Безответственность исследователя, увлеченного закономерностями, опасно тем, что «все техническое, оторванное от единственного единства и отданное на волю имманентному закону своего развития, оно может время от времени врываться в это единственное единство жизни, как безответственно страшная и разрушающая сила» [6].

В то же время исследователь отстранен и от объекта своего изучения, и от мира своего теоретизирования: «В мир построений теоретического сознания в отвлечении от ответственно-индивидуального исторического акта я не могу включить себя действительного и свою жизнь». [7]. Мы видим здесь условное индивидуальное пространство историка и пространство «другого», героев прошлой действительности. М.М. Бахтин пытается вскрыть механизм взаимодействия этих пространств, в результате чего рождается третье пространство, в котором автор и «другой» находят точки соприкосновения и которое оформляется как исторический нарратив. В нашем случае «другой» - это пространственная форма, в которую историк-созерцатель облекает все персонажи исторической драмы, которую он стремится постичь.

Как очевидно из рассуждений мыслителя, утрата авторской идентичности невозможна по определению – исследователь никогда не растворится до конца в прошлом. Однако полное подчинение «другого», т.е. исторических персонажей авторским теоретическим построениям и его методологическим предпочтениям ведет к полной же потере прошлой, «другой» идентичности: «мы познаем отвлеченный смысл, но теряем единственный факт действительного исторического свершения». [8]. Однако Бахтин оставляет и третью возможность, когда сохраняется «бытие факта и смысл в нем, как момент его индивидуализации», но при условии сохранения позиции и ответственности автора «за уместность игры».

Бахтин осознает трудность, а может быть, и невозможность преодоления дуализма прошлого бытия и его теоретического осмысления, но видит путь приближения к этому идеалу. В пространственном отношении для историка личность, социум, микросообщество из прошлого расположены «вне меня». Следовательно, такая пространственная единица, как «кругозоры» наблюдающего за чужой жизнью и объекта наблюдения не совпадают. У историка, как у всякого наблюдающего со стороны, имеется пространственный «избыток видения», который обусловлен неповторимостью места исследователя в мире. Существенным для источниковедческого анализа прошлого, на наш взгляд, является замечание М.М. Бахтина об активности и продуктивности созерцания, которое «не выходит за пределы данности другого». [9].

Обязательным условием приближения к объективности бытия прошлого является стремление своим избытком видения пополнить кругозор «другого», не теряя его своеобразия. Для этого первым шагом исследователя-историка должно стать «вчувствоваться» в этого «другого», «ценностно увидеть изнутри его мир так, как он его видит, стать на его место». Этот первый момент любой созерцательной деятельности, будь то эстетическая или познавательная деятельность, Бахтин назвал «вживанием» [10]. Следуя логике ученого, историк должен пережить, как бы увидеть и узнать то, что пережили герои. В какой-то мере, это совпадение мира исследователя или вообще историописателя с миром «другого» возможно в зависимости от индивидуальности и мастерства субъекта. Однако, как утверждает Михаил Михайлович, этот первый шаг вовсе не означает постижение пространства прошлого, выраженного в событии. В этой конструкции есть некоторое знание своего пространства и знание чужого пространства, но нет еще понимания характера взаимоотношений этих двух пространств. Это понимание вырастает не из простого вживания и не из умозрительных размышлений автора, то, что называется продуктом бытия, «отвлеченно взятого»,но только из «моего о т в е т с т в е н н о г о поступка», изнутри «участности» историописателя [11].

Следовательно, второй шаг на пути к пониманию «другой» реальности – возвращение «в себя» вне этого «другого», т.е. в свое пространство, в свой кругозор. В ходе этой процедуры материал вживания может быть осмыслен познавательно, когда наступает завершающий этап понимания прошлого, когда этот материал оформляется с позиций пространства историка. В процессе этих познавательных усилий происходит переработка пространств внешнего бытия героя во внутреннем мире автора в пространство «события бытия». В этом пространстве мир смыслов и мир бытия находятся «на касательной». Более того, в создании событийного пространства участвует не только «чистое» сознание историка, но и его эмоциональный и социальный мир. Завершающий шаг в понимании другого содержит в себе восполнение материала вживания, в процессе которого формируются ценности из избытка авторского видения, волнения и чувствования. [12].

Определение основных моментов познания прошлого одновременно с пространственными характеристиками процесса включает в себя и временные характеристики. Измерение познавательного движения временными категориями приводит нас к пониманию разницы между последовательностью и одномоментностью этих исследовательских усилий. По мнению М.м. Бахтина, «моменты вживания и завершения не следуют друг за другом хронологически, мы настаиваем лишь на их смысловом различении, но в живом переживании они тесно переплетаются между собой и сливаются друг с другом» [13]. Только таким образом мы можем говорить о совпадении моего, авторского места созерцания и места прошлого бытия. Историк путем «участности» перевоплощает в живое содержание маску умершего, Надо отметить, что это возможно через заинтересованно-действенное отношение историописателя к прошлым героям, т.е.познание истории сопровождается интеллектуальными действиями на эмоционально-волевом фоне. Бахтин называл это действие «участно мыслить, т.е. не отделять своего поступка от его продукта». [14].

Важным обстоятельством для понимания исторического познания является тезис М.М. Бахтина о том, что между переживанием себя как субъекта и другого как объекта существует принципиальная неравноценность. Автор в своих переживаниях направлен от «себя – субъект» на внешний мир прошлого, настоящего или будущего, т.е. на «другого – объект». Мир другого переживается субъектом как часть внешнего мира, имеющего внешний образ. Свое сопереживание этому другому миру мы вкладываем в этот внешний образ, «как в сосуд, вмещающий его». Однако действия этих прошлых персонажей в прошлой жизни не ограничиваются внешним пространством, ограничивающим в наших глазах его действия. По Бахтину, «Путь свершения действия – чисто внутренний путь и непрерывность этого пути тоже чисто внутренняя». [15]. Внешнему образу действий любого человека, группы лиц или социальной организации предшествует прошлый внутренний опыт и предвосхищение этого образа как предстоящего. Мир действия, таким образом, включает «внутреннее самоощушение, растворяющее в себе или подчиняющее себе все внешне выраженное, не позволяющее ничему внешнему завершиться».

Более того, действующий человек не следит за внешним образом своего внутреннего действия. Вот это внутреннее действие, во-первых, отрицает ценностную самостоятельность всего внешнего образа, а именно этот образ и предстает перед историком, как самоценная данность. Мир же «внутреннего предвосхищенного будущего» объекта прошлого, как правило, скрыт от познающего субъекта. От нас скрыт план действий, их цель, эмоциональный контекст целеполагания в глубинах сознания «другого». Именно единственность места я этого «другого» в значительной степени влияет на его ценности и оценки, без узнавания которых нельзя понять прошедшего бытия. В этом отношении продуктивно исследование ментальностей, к которым можно отнести изучаемых героев, а также «лингвистический поворот», когда прошлое читается как текст со своими дискурсивными практиками, текстологический анализ имеющихся источников, методы социальной психологии и культурного контекста.

Таким образом, мы можем свидетельствовать, что автор-историк реконструирует пространство истории на основе своей свободной мыслительной деятельности по поводу «другого – прошлого», строго опираясь при этом на материальные следы этого другого, на его внешний мир, прибавляя к этому миру «избыток кругозора» автора. В результате рождается новое культурное пространство, созданное взаимодействиями ценностей субъекта и объекта исторического познания. Мир, окружающий героев исторического прошлого, организовывается, упорядочивается историописателем и предстает как завершенная часть бытия прошлого. Так формируется исторический контекст, в котором и сконцентрирован хронотоп исследуемой культуры. С одной стороны, это мир пространства бытия, восстановленный как событие, когда все окружение прошлой жизни становится частью смысла истории и ее ценностных установок. Историк как бы «уплотняет» мир вокруг исторических героев [16]. Выстраивание контекста приводит к выделению «причинных факторов» действий исторических персонажей, которые может обнаружить историк буквально во всем, что сплетено с героем. Практически происходит перенос проблем «из контекста героя в контекст автора, развиваются по поводу героя и в связи с ним, но не в нем, и единство им придает автор» [17]. В целом мы можем говорить о пространственном измерении отношений историописателя и его объекта – прошлого при построении исторического нарратива.

Одновременно именно в контексте автором фиксируются временные границы жизни исторического героя или события, тем самым, предавая контексту темпоральное измерение. Такое измерение для человека прошлого и его деятельности определяется понятиями «рождение», «зрелость», «смерть». Для событийного ряда действуют такие определения, как «начало», «расцвет», «крах», «конец», «распад». Эти категории представляют собой мыслительные конструкции, упорядочивающие знание о «другом». Этот «другой» в реальном мире был устремлен к преобразованиям будущего, он не конструировал свою жизнь, а жил: «временные границы моей жизни не имеют для меня ф о р м а л ь н о-организующего значения». В то же время Бахтин отмечает, что «Жизнь конкретного, определенного другого существенно организуется мною во времени» [18].

Следовательно, завершенность того или иного исторического события, как темпоральная категория, появляется только в ходе реконструкторских усилий историка. Рождение и смерть приобретают роль сюжетных рамок в нарративе. В процессе исторического познания прошлых событий уплотняется не только пространство, но и время через эмоции и смысл. Исчезновение прошлых людей и событий их бытия стимулируют творческую активность историка, которому «принадлежит целое» их жизни, освобожденное от моментов временного будущего, целей и долженствования» [19]. Инструментом закрепления как целостности и завершенности прошедшей истории в конкретных пространственных и временных формах выступает память: «Память есть подход с точки зрения ценностной завершенности». Михаил Михайлович называл память собирающей и завершающей силой, борцом со смертью.

Определение временных границ меняет структуру чужой жизни или прошедшего события. М.М. Бахтин отличает жизнь как текущее бытие от описанной жизни так же, как «изложение хода нашего мышления иначе может быть построено, когда вывод уже найден и дан, чем когда он еще ищется» [20]. Именно историописатель помещает другого, которым является для него прошлое, в поток уплотненного и измеренного времени. Здесь существенным понятием, одновременно находящимся и во времени и в пространстве, т.е. в хронотопе создаваемого историком нарратива, является «завершенность». Образ мира, по словам Бахтина, создается лишь завершенной или завершимой жизнью других – только другому «поставлены все памятники, только другими наполнены все кладбища…. Только в мире других возможно эстетическое, сюжетное, самоценное движение – движение в прошлом» [21].

Когда мы говорим о ритмах истории, то должны помнить, что ритм есть временное упорядочение, совершаемое историком над прошлой жизнью. По Бахтину, ритм имеет дело не с предметом, а переживанием предмета. Поэтому мы можем говорить о беспредметности ритма. Речь, на наш взгляд, здесь идет о том, что ритм истории не предопределен прошлым бытием, но связан с внутренней данностью прошедших событий и персонажей. Именно ритм мышлением автора ценностно упорядочивает эту внутреннюю данность [22]. Ритм есть реакция на прошлое в процессе его познания, и охватывает, как замечал Бахтин, «пережитую жизнь». В реальности имеет место «рискованная, абсолютная непредопределенность хода события», реальная активность и свобода воли человека, социума несовместимы с ритмом, т.к. именно творец создает ритм. Благодаря ритмированию бытие «другого» примиряются с его долженствованием, т.к. помещены в одно ценностное поле.

В связи с этим М.М. Бахтин обращает внимание на различие между временем автора и временем прошлого, т.е. «другого». Второе время отличается завершенностью, ритмичностью, пограничностью, тогда как авторское время, т.е. мое время отличается не-исполненностью, будущностью, безграничностью, хаотичностью. В жизни будущее не является продолжением, обусловленным поступательностью и постепенностью процессов, а, как справедливо заметил Бахтин, «во мне – это новое рождение». Пока жизнь не оборвалась во времени, человек или общество живет надеждой и верой « в свое несовпадение с собой». [23]. Это не значит, что понятие «будущее» не применимо к историческим построениям. Только это – будущее в прошедшем, как органическое продолжение, совершенствование, восхождение (или нисхождение), т.е.органическое продолжение настоящего. Все эти определения – конструкт мышления, объективирующий бытие-жизнь, приближающий нас к пониманию прошедшего, но не само прошедшее. Будущее в этом случае вписывается в такие понятия, как «постепенность», «предопределенность» и «последовательность», различных исторических этапов.

В итоге можно говорить о том, что хронотоп, который можно проследить в авторском нарративе, складывается из сложного взаимодействия пространства и времени познающего прошлое исследователя с пространством и временем этого прошлого.

Примечания

1. Уайт Х. Метаистория. Екатеринбург, 2002. С.7 – 8.
2. См.: Бахтин М.М. Эстетика словесного творчества. М., 1995.
3. Бахтин М.М. Собр. соч. Т. 1.Философская эстетика 20-х годов. М., 2003. С.5.
4. Там же. С.8.
5. Там же. С. 11.
6. Там же. С.11 – 12.
7. Там же. С. 12 – 13.
8. Там же. С. 19.
9. Там же. С. 104 – 105.
10. Там же. С. 106.
11. Там же. С. 20.
12. Там же. С. 107.
13. Там же.
14. Там же. С. 21.
15. Там же. С. 118, 121.
16. Там же. С. 245.
17.Там же. С. 243.
18. Там же. С.182, 183.
19. Там же. С. 181.
20. Там же. С.182.
21. Там же. С. 185.
22. там же. С. 189.
23. Там же. С. 193, 197.