Вы здесь

    • You are here:
    • Главная > Ориентализм и русское провинциальное историописание о жителях «чужих» пространств Северного Кавказа



Ориентализм и русское провинциальное историописание о жителях «чужих» пространств Северного Кавказа

Бережная Наталья Николаевна, магистрант Ставропольского государственного университета.
 

Сегодня мы все более ощущаем действие процессов глобализации на современный мир. Первоначально Великие географические открытия, а затем интенсификация международной торговли, становление в Европе капиталистического общества на базе индустриального типа производительных сил, колониальная экспансия и универсализация капитализма привели в конечном итоге к втягиванию неевропейских обществ, зачастую помимо их воли, в мировые интеграционные процессы, к лишению их политического суверенитета, к становлению мирового рынка и возникновению единой мировой системы. На смену в значительной степени изолированного самодостаточного развития пришел период активного культурного диалога, безпрецендентных и межкультурных контактов, межцивилизационных и межкультурных контактов, которые продолжают оставаться реалиями нашего времени и важнейшей составляющей жизни социумов в условиях глобализации.
Постепенно мир становился поистине глобальным и, что не менее важно доступным для энергии и творчества европейцев. Появление и накопление новых знаний, информации о менее развитых регионах, об их ресурсах способствовало не только развитию торговли, но и укрепляло веру европейцев в свои силы, в уникальность собственной цивилизации и формировало представления об исторической миссии Европы в отношении других отсталых народов. При этом они видели себя в качестве нового «истинного знания», «агентами прогресса», несущими «бремя ответственности за улучшение экзотических земель и народов». Не избежал этого немецкий профессор Ричард Гэйрб путешествовавший в Индию в 1885 г. По его мнению: « Реальный восток был противным и неприятным местом, которое было отчетливо низшим к Европе»[1]. При этом он подчеркивает, что «фактически все, что европейцы сделали в Индии, от мелочей до большой политике имело прекрасный смысл»[2]. Каушик Бегчи считает, что: «Гэйрб не делал никакой попытки скрыть его отвращения или презрение к индусам. Вместо этого эти недостатки представлены столь же свойственным индийской культуре, как черты которые являются обязанными существовать в Восточных не европейских обществах, все, что можно было сделать, поэтому, сбежать от такой неприятн7ости и найти убежище среди цивилизованной среды и людей»[3]. Таким образом европейцы чувствовали внутренние успокоение от того, что представляли свою миссию, не просто как себе подобных, а привнесение мира и политического порядка «варварским» и «диким» народам («barbaric» and «savage» peoples), «страдающим от непрерывной войны и деспотического правления», указывает Майкл Эдас. Им казалось, что они должны до своего уровня «поднять» (uplift) невежественные (ignorant) и отсталые народы[4]. Европейский рационализм определили различные «степени», к которым принадлежали неевропейские общества, «отсталые» в своем развитии. Апологеты империализма утверждали, что европейским народам была вручена цивилизаторская миссия, продолжает Эдас, потому что они активны, энергичны и способны к прогрессу.
Неслучайно, современные историки пытаются понять не только природу, но и вписать имперскую политику по отношению к «Чужому» в «Свой» новый государственный исторический нарратив. Новейшая профессиональная историриография сейчас все громче заводит разговор о «своем» познании «Чужого» «колониальном знании» как багаже сведений, замешанных на европейской традиции. Поднимающий проблему колониального знания, Филипп Вагонер указывает, что обычно при формировании знания о какой-либо европейской колонии колонизаторы зачастую использовали туземные знания, но чаще всего местным знатокам отводилась роль «пассивных информаторов». Они предоставляли сырую информацию колонизаторам, которые и производили новое знание, пристраивая к импортированному из Европы[5].
Европейская наука и литература формировала модель представления о Востоке – «ориентализм», в последующем ставший научным направлением. Уже в последней четверти XVIII в. в русской литературе и историописании появился концепт «Восток». Он подчеркивал не только инаковость культурной, социальной и политической жизни, обществ, относимых к нему, но и отсталость, недоразвитость этих сфер жизни по сравнению с европейскими. После завоевания Россией населенного татарами Крыма торжественной поездки туда императрицы Екатерины II, стали появляться ученые, которые, как указывает американская исследовательница Сара Диксон, представляли Россию империей Западного стиля. Российская научная и литературная традиция быстро усваивали идеи, лежащие в основе «современной европейской культурной идентичности»[6]. В конце XVIII в. только начали складываться классический русский ориентализм; продвижению России на Кавказ и Среднюю Азию, заставили ее устанавливать в колониях политические и культурные формы контроля, а также изучать «Ориент».
Обратимся к текстам русских историков. Понимание неизбежного прогресса, в котором присутствует, определенные ступени Н. М. Карамзин прекрасно продемонстрировал в 1815 г. в «Истории государства Российского»: «Менее или чудесна смесь ее (России) жителей, разноплеменных, разновидных, и столь удаленных друг от друга в степени образования»[7]. При этом русский историк имел в виду не просвещение, а гражданственность. Русская история уже мыслиться в рамках мировой истории, под которой выступала европейского разума и силы. Карамзин также сравнивал колонизированные русским земли с Америкой, отмечая для истории европейской мировой истории особенности: «Подобно Америке Россия имеет своих Диких; подобно другим странам Европы являет плоды долговременной гражданской жизни»[8].
В 1829 г. о человеческом развитии говорил и Н. А. Полевой. Для него тоже образцом человеческого совершенства выступает Европа, с которой несмотря на свои особенности связана Россия. Поэтому Полевой говорит о науке(европейской) называет ее «нашей», установленной наукой знания о прогрессе («идея земного совершенствования») дают возможность «перенести свой идеал из прошедшего в будущее». Изучение непохожих на европейские обществ (не знавших европейского прогресса) дало возможность европейской мысли выстраивать теорию стадиальности, где присутствовали ступени «закономерности» движение человечества от «низших» образований к «высшим» - европейским. Полевой назвал ее «лестницей бесчисленных перходв человечества», пояснили нам историю первобытного человечества и рассеяли мечты древних о Золотом Веке[9].
Идея стадиальности была воспринята и другими известными учеными второй половины XIX в. Н. Г. Устряловым. Народы, на которые обрушивались пришельцы «из глубины Азии» были, по его мнению «большей частью стоявшие на высшей ступени образованности». Кроме того он считал, что: «Россия по своему положению должна была войти в состав государств европейских»[10].
Провинциальные историописатели второй половины XIX в. точно также продолжали следовать за универсальной историографией беря готовые номинации из евроцентристского словаря социальной лексики и изображать неевропейские народы как общества, для которых «будет благом» следовать по пути европейцев. Так Ставропольские историописатели (И. О. Бентковский, С. В. Фарфаровский, Г. Н. Прозрителев) восприняли евроцентристскую практику смотреть на историю, как на линейную прогрессию, включающую определенные изменения, которые и расценивались как прогресс. Стадиальная схема развития человеческих обществ через последовательно сменяющие друг друга дискретные стадии дикость/ варварство/ цивилизация создала в головах историков логику модернизационного сравнения. Так И. Бентковский следуя этой традиции в последней четверти XIX в. замечал о местных северокавказских обществах, как «стоящих на более низкой ступени развития, сравнительно с русским населением»[11]. Это объяснялось, по его мнению, отчасти оттого, что они занимались скотоводством и вели кочевой образ жизни, а не земледелием. Так он писал: «Экономическое состояние кочевников можно сказать исключительно заключается в скотоводстве, так как оседлая жизнь и земледелие приняты не всеми и находятся в зачаточном состоянии»[12] или «оседлые трухмены и едисанцы несравненно беднее кочующих трухмен, едишульцев караногайцев»[13].
Подобные мысли можно проследить и Я. П. Дубовы, который писал: «Русское правительство намеривалось поставить калмыков на ноги, из полуномадов сделать оседлых земледельцев, из традиционных конокрадов - полезных «сельских обывателей»».[14].
С. В.Фарфаровский подвел историю степных народов Ставропольской губернии под действие стадиальной теории. Он указывал, что степные народы постепенно переходят к оседлости: «Нужно спешить с этим (сбором сведений), так как эти народности уже оседают, уже кончают переходить ту ступень развития, какую другие народы давно давно пережили»[15]. Подобный переходный этап кочующих народов обнаружил и Г. Н. Прозрителев, который пишет: «Калмык Ставропольской губернии стал уже обывателем, освоился с оседлым образом жизни, почувствовал власть и стал землеробом, соперничая уже иногда с русским пахарем»[16].
От профессиональных историков местные историописатели восприняли и идею цивилизаторской миссии. Эта идея была присуща всей Европе, и выросла она из привычной для христианского сознания метафоры «развитие». Не нужно забывать, что изучаемая нами историческая мысль прошлого, создавалась людьми, и они постигали прошлое и настоящие в свете концептов (стадиальность, линеарность и др.) и метафор (развитие и пр.), данных им культурой, в границах которой им суждено было существовать и мыслить.
Потому, Бентковкий мог написать: «этнографический элемент (ногайцы) оказался удобным для усвоения начал лучшей цивилизации и насколько Россия, принявшая ногайцев под свою державу, выполнила эту нелегкую задачу»[17]. Для Дубовы именно русские стали примером цивилизованной жизни: «И только теперь, когда калмыки стали уже походить на разлагающейся труп, мы начали серьезно заботиться о их бедующей судьбе и по-видимому, задались целью одухотворить этот труп, мы начали серьезно заботиться о их будущей судьбе по-видимому, задались целью одухотворить этот труп, впрячь его в борону и плуг и заставить перейти их кибитки, в которой он молча умирает, в крестьянскую избу с капустными огородами…»[18]. По его мнению: «Если Россия не поможет то иначе же калмыки, без особенно счастливой какой либо случайности, не смогут выбиться из распутья, не избавятся от нищеты, не приохотятся к земледельческому труду, а напротив, окончательно обнищают и Больше – Дербентский улус обратиться в гнездо всяческих преступлений и язвой для окружающего его населения»[19].
Идея евроцентризма была воспринята не только русскими профессиональными и непрофессиональными историками, но она прочно проникла в историческое образование, в том числе в колонизируемых окраинах империи. Например, на территории Северного Кавказа преподавание истории в учебных заведениях строилось на этой идеи. Уже на школьной скамье ученикам прививалась определенная модель европейского видении мира. Это касалось и горцев Северного Кавказа, которых обучали в русских школах. Подготовка грамотных проводником своей политике среди горских народов, распространение образования среди «туземного» населения, как это значилось в официальных документах, определялось потребностями экономического и политического закабаления окраин.
При этом русское образование не встречало явного отторжения со стороны горских воспитанников и даже более того, многие из них усваивали европейский взгляд на вещи. В этой связи, интерес представляет то, как горцы воспринимали юношу, обучавшегося в России. Вот, что пишет горец в своем дневнике: «Мужчины, хотя и приходят ко мне часто, но обращаются со мною холодно вежливо, и в глазах их можно читать какое то полу-презрение, полу-сожаление. Женщины же постоянно косятся на меня и стараются со мной не встречаться. Когда я прохожу по улице окна наполняются женщинами, при чем они стараются не быть мною замеченными, - смотрят на меня, как на чудо»[20].
Горец, желая того или нет воспринял и цивилизаторскую миссию России по отношению к горским народам. Он пишет: «Убеждать в противном и доказывать, что цивилизация, руководя русскими, не позволяет им действовать им иначе, что они не имеют никаких задних мыслей и желают горцам добра, - доказывать это было бы совершенно напрасно. Чтобы помочь такому горю, есть только одно средство, это просвещение»[21]. Как человек, выросший в одной среде, но получивший образование в России он стал даже иначе смотреть и вести себя в обыденной жизни. Об этом говорит его замечание: «При этом очень интересно смотреть, как гости подчивают друг друга лучшими кусками из своей порции. Мясо берут руками, при чем сильно пачкаются, и по окончании еды руки обтирают об одежду, от чего на ней лежит всегда у горца толстый слой сала и грязи. Во время хинакала я возбудил смех гостей своим старанием не запачкаться»[22]. Но ниже он пишет строки, которые совершенно противоположны для просвещенного и образованного человека: «Плач наших женщин не представляет собой неприятной смеси всевозможных раздирающих душу возгласов, как это бывает у некоторых у нецивилизованных народов. Напротив он очень мелодичен и приятен для слуха»[23].
Таким образом, ставропольские историописатели второй половины XIX в. начала XX в. не только в духе российской исторической мысли, но шире в русле европейской модернистской философии истории и историографии исклаи у местных северокавказских народов «первобытность» и подчеркивали их «отсталость»[24]. Такая западная историческая модель была присуще не только писателям, но и чиновникам, военным и иным социальным слоям общества. Многие черты исторического дискурса историописателей Северного Кавказа были построены общеевропейской литературной традиции (метафора о «благородстве дикаря») и парадигматических конструкциях историзма («прогресс», «первобытное»), ориентализма («враждебные христианскому миру», «никакого внутреннего управления») и т. д. [25].
Сегодня историки разочаровались в «великом историческом рассказе» - историческом метанарративе, который выстраивался на глобальных теориях, социальных универсалиях науки модерна, представлявший «общества без человеческого лица». Одним из путей, который позволит уйти от метанарратива, является путь изучения культурного разнообразия[26]. Иную «картину» мы получим, если включим выводы местных историописателей не только в национальный, но и глобальный историографический контекст.

Примечания

1. Kaushik Bagchi An Orientalism in the Oriend: Richard Garbe’s Indian Jour-ney, 1885-1886. //Journal of World History.2003. Vol. 14. No. 1. Septem-ber. P.38.
2. Ibid., P.43.
3. Ibid., P.36.
4. Adas Michael Contested Hegemony: The Great War and the Afro-Asian on the Civilizing Mission Ideology // Journal of World History.2004. Vol. 15. No. 1.March. P.31-36.
5. Маловичко С. И. Современная историография на «переходе» от евро-пейских универсалий модерна к культурному разнообразию пост-постмодерна // Ставропольский альманах Российского общества ин-теллектуальной истории. Вып. 6. (специальный): Материалы междуна-родного научного семинара «Свое» и «Чужое» в исследовательском поле «истории пограничных областей». Пятигорск, 16-18 апреля 2004 г. – Ставрополь: Изд-во СГУ, 2004. С. 9.
6. Dickinson, Sara. Russia’s First «Orient»: Characterizing the Crimea in 1787 // Kritika: Explorations in Russian and History. 2002. Vol. 3. No. 1. P. 23-24.
7. Карамзин Н. М. История государства Российского. В 12 т. Т. 1. М., 1989.С. 167.
8. Там же С. 15.
9. Полевой Н. А. История русского народа. В 3 т. Т. 1. М., 1997. С. 17-32.
10. Устрялов Н. Г. Русская история. В 2 ч. Ч. 1. СПб., С. 226.
11. //Северный Кавказ. 1884. №1.
12. Бентковский И. В. Наши кочевники и их экономическое состояние. Ставрополь, 1879. С.1.
13. Там же С. 9.
14. Дубова Я. П. Быт калмыков Ставропольской губернии до издания за-кона 15 марта 1892 г. Казань, 1898. С. 7.
15. Фарфаровский С. В. Трухмены. Казань, 1911. С.2.
16. Прозрителев Г. Н. Военное прошлое наших калмыков. Вып. 3. Ставро-поль, 1912. С. 45.
17. Бентковский И. В. Историко-статистическое обозрение инородцев-магометан, кочующих в Ставропольской губернии. Ставрополь, 1883. С. 36.
18. Дубова Я. П. Указ. Соч. С. 9.
19. Там же С. 238.
20. Амиров, Гаджи-Мурад. Среди горцев Северного Кавказа (из дневника гимназиста) // Сборник сведений о кавказских горцах Вып. VII. Тиф-лис, 1873. С. 10.
21. Там же С. 15.
22. Там же С. 21.
23. Там же С. 24.
24. Маловичко С. И., Шумакова Е. В. Евроцентристское исторические время для «Другого»: психологический дефицит отечественной уни-версальной и провинциальной историографии //Пространство и время восприятия человека: историко-психологический аспект: Материалы XIV Международной научной конференции. Санкт-Петербург, 16-17 декабря 2003 г. Ч. 2. СПб.: Нестор 2003. С. 248.
25. Соломянный В. Д. Интеллектуальная история российской провинции: междисциплинарный подход к изучению Северо-Кавказского историо-писания. //Междисциплинарные подходы к изучению прошлого: до и после «постмодерна»: Материалы научной конференции 28-29 апреля 2005 г. М.: ИВИ РАН, 2000 г. С. 144-146.
26. Маловичко С. И. Глокальная перспектива новой локальной истории. //Новая локальная история. Вып. 3. Ставрополь-Москва 2006. С. 176.