Вы здесь

    • You are here:
    • Главная > Репрезентация финского пейзажа в российских текстах XIX века



Репрезентация финского пейзажа в российских текстах XIX века

Крючкова Наталья Дмитриевна, Ставропольский государственный
университет, старший научный сотрудник МПНИЛ «Интеллектуальная история».
Сфера научных интересов – социокультурная история викторианской Англии,
имперская политика России в Финляндии и Великобритании в Ирландии.

К моменту присоединения Финляндии к Российской империи
эта местность была знакома русским. Связи между северными русскими и
финскими народами прослеживались из глубокой древности. Интерес к
финским землям проявлялся в XVIII в., причем не только государственными
деятелями, но и частными лицами.

Однако во многом Финляндия для русских все еще оставалась загадочной
северной страной. Не случаен всплеск интереса к Финляндии в российском
обществе в XIX в. Попытки понять, кем являются люди, ставшие теперь для
жителей России согражданами, «чужие» они или «свои» и смогут ли
когда-нибудь стать «своими» отражены в текстах литераторов, ученых,
путешественников, публицистов XIX в. Несмотря на то, что написаны они с
разных идеологических позиций и выполнены в разных стилях и жанрах, в
них присутствует общая особенность – стремление представить типичные
черты народа в собирательном образе одного человека. При этом, и это
еще одна характерная черта текстов XIX в., в конструировании этнических
стереотипов чрезвычайно важное значение придается такому элементу, как
пейзаж.

Эта особенность объясняется широким распространением в науке XIX в.
географического детерминизма, то есть убеждения в зависимости
исторических судеб страны и характера населяющего ее народа от
геополитического положения, климата и т.п. Таким образом, природные
особенности региона приобретали этноформирующую функцию. Поэтому
фактически ни одно описание финнов не обходилось без описания финской
природы. Следует отметить, что собирательный образ финна не оставался
неизменным на протяжении XIX столетия, при том, что природные условия не
менялись. Менялась их репрезентация.

В творчестве романтиков начала XIX в. пейзаж имел особое значение. Он
помогал решению одной из наиболее приоритетных задач романтиков –
выявления особого колорита различных национальных типов искусства. Как
писал К.Н. Батюшков в статье «Нечто о поэте и поэзии»: «климат, вид
неба, воды и земли, все действует на душу поэта, отверзтую для
впечатлений» [1]. В «Отрывке из писем русского офицера о Финляндии»,
написанных в 1809 г., он отмечает, что северные народы имеют свою особую
поэзию, они «с избытком одарены воображением: сама природа, дикая и
бесплодная, непостоянство стихий и образ жизни, деятельной и уединенной,
дают ему пищу». Финляндия у Батюшкова окружена ореолом таинственности и
величия «земли, дикой, но прелестной и в дикости своей», где земля
«повсюду мрачна и угрюма», где вода «с глухим и протяжным шумом
разбивается о гранитные, неподвижные скалы, которые несколько веков
презирают порыв бурь и ярость волн», где леса непроходимы: «вечное
безмолвие, вечный мрак в них обитает». Суровая северная природа
навевает на поэта воспоминания о прошлых временах, о героической
древности, о «мрачной мифологии скандинавов, которым божество являлось
почти всегда в гневе, карающим слабое человечество».

Схожие мотивы мы можем видеть и у другого романтика – Е.А. Баратынского,
который так же, как и Батюшков, служил в Финляндии. «Дикое великолепие
пейзажа», воинственные народы – «сыны могучие сих грозных вечных скал»,
«скальда глас», воспоминания о мрачном культе Одина присутствуют в
большей части стихотворений Баратынского о Финляндии. Несмотря на то,
что самому Баратынскому жизнь в Финляндии нравилась, пейзаж в его
произведениях мрачен и тосклив. Вот, например, как он представлен в
послании к Н.И. Гнедичу:

«Леса угрюмые, громады мшистых гор,

Пришельца нового пугающие взор,

Свинцовых моря вод безбрежная равнина,

Напев томительных протяжных песен финна…»

Изображение «местного колорита» в романтизме предполагает намеренное
преувеличение наиболее характерных черт, и пейзажи Финляндии в
произведениях начала XIX в. выглядят более мрачными и дикими, более
экзотическими, чем они были на самом деле. Но романтики и не ставили
перед собой задачу представить реальную Финляндию. Для них гораздо
важнее был показ иного, не совпадающего с современным (низким и
неприглядным, по мнению романтиков), мира людей, мира, по большей части
фантастического. В сравнении с героическими предками,
финны-современники у романтиков выглядели куда менее впечатляющими.
Однако их простота и примитивность наряду с унаследованной отвагой
прекрасно вписывались в описания дикого Севера и создавали картину
мрачную, но гармоничную. Финляндия, с ее дикой красотой, как нельзя
лучше подходила для романтических грез. Поэты, работающие в других
направлениях, в XIX в. уделяли Финляндии куда меньше внимания.

Новый всплеск интереса к Финляндии отмечается в русской поэзии только в
начале ХХ в. Поэты «серебряного века» (В. Соловьев, О. Мандельштам, А.
Ахматова, А. Белый, А. Блок), опиравшиеся на традиции романтиков первой
половины XIX в., обращались к финляндскому пейзажу как к воплощению
таинственной магии. За суровой красотой дикой Финляндии, холодными
серыми водами, ревущими водопадами, величественными гранитными валунами
для них скрывался духовный мир, полный мистики и тайн.

В XIX же веке, особенно в первой его половине, романтическая традиция в
изображении пейзажей Финляндии отчетливо прослеживалась в другом
литературном жанре – путевых заметках и воспоминаниях путешественников.
Возьмем, к примеру, «Летнюю прогулку по Финляндии и Швеции в 1838 г.»
Ф. Булгарина. В целом реалистическое повествование о поездке, с
описанием финских городов, образа жизни финнов, достижений,
произошедших со времен присоединения Финляндии к Российской империи,
меняется, когда автор описывает природу Финляндии. В эти моменты он
резко меняет интонацию повествования: «Поезжайте в шхеры, друзья мои, и
даже если вы никогда не уносились духом в мир фантазии, то здесь
почувствуете электрический удар поэзии…» [2]. У Булгарина так же, как и у
поэтов-романтиков описания природы сочетаются с воспоминаниями о
героическом прошлом финского народа.

В путевых записках А. Милюкова за 1851-1852 гг. мы опять-таки можем
найти обилие романтических элементов: чухонские легенды, воспоминания о
ведьмах и колдовстве, описания экзотических поселенцев, с сурово
сверкающими глазами и такими же сверкающими ножами, старух в рубище, с
распущенными волосами. В путевых заметках около двух третей текста
занимают описания пейзажей Финляндии. Пейзажи здесь являются летописью
Финляндии: «На каждом шагу находите вы здесь несокрушимые памятники
великих событий, гигантских переворотов, страшных битв и разрушений, в
которых жили и действовали не люди, а стихии» [3]. А. Милюков полагал,
что влияние природы на образ жизни и характер людей с наибольшей
очевидностью отражается именно в Финляндии: «В финляндском городе та же
мрачность и безмолвие, как на окружающих его горах и озерах»,
«деревянные домики, потемневшие от времени или окрашенные в любимый
красный цвет, вполне гармонируют с страной, покрытой сплошными массами
серого и красного гранита», «здесь и люди разбросаны в таком же хаосе,
как земли и воды», «в чертах Финна ярко отражается твердость и мрачность
его родных гранитов» [4]. Суровая простота природы Финляндии
сформировала суровую простоту и патриархальность нравов ее жителей: они
упорны, честны, гостеприимны, опрятны, но вместе с тем простодушны и
незамысловаты.

Для того, чтобы заранее настроить читателя на соответствующий лад,
Милюков на первой же странице сообщает, что, в отличие от хорошо
известных русским путешественникам европейских стран, Финляндия «похожа в
этом смысле на дикий лес, о котором вы слыхали одни таинственные
сказки, и куда входите без составленных заранее впечатлений» [5].

Однако в реальности к середине XIX в. Финляндия уже была достаточно
хорошо освоена русскими путешественниками. Комендант г. Або (Турку) К.Ф.
Дершау отмечал обилие петербуржцев, проводящих свой отдых в Финляндии, к
которым уже присоединялось «лучшее общество» российских провинций [6].
Именно для этой читательской аудитории, в первую очередь,
предназначались появившиеся в 1840-х гг. сборники сведений о географии,
истории и культуре Финляндии. Впоследствии историко-этнографические
очерки расширили свои цели и стали одним из важнейших каналов
популяризации научных сведений о странах и народах.

В литературе такого рода акцент делался на научном объективизме, на
изложении конкретных фактов географии, истории и культуры. Обыкновенно
сборники начинались с описания ландшафта и его исторического развития,
климата, растительного и животного мира страны, а затем уже шли сведения
непосредственно о формировании финской расы, об особенностях
современных финнов. Эта часть присутствовала во всех сборниках. Другая
информация различалась. В одних сборниках давался материал о разных
городах и районах Финляндии, исторических памятниках и особенностях
местного быта, в других – об административном устройстве и т.д. Многие
работы сочетали научные сведения с личными воспоминаниями, сценками из
повседневной жизни.

Сухие научные выкладки о природных ресурсах и климате часто перемежаются
яркой образной речью, насыщенной эпитетами: «На всем финском пейзаже
лежит печать сурового величия пустыни, какого-то спокойствия и той
трудно передаваемой северной мечтательной грусти; глубокие, простые и
грустные аккорды финской народной песни как нельзя более гармонируют с
этой природой. Особенно сильное впечатление производит финский пейзаж в
тихую светлую летнюю ночь, когда крутые лесистые берега отражаются в
зеркале озера и неведомо откуда льется мягкий бледно-розовый свет» [7].

В тех местах, где присутствуют личные воспоминания, заметны иные краски в
изображении пейзажа. Это по-прежнему скудная природа «бедной суровой
Суоми», но во многих местах описание становится мягче, лиричнее.
Например, у С.Меча: «Сайма, Сайма, кто передаст твою прелесть! Кажется,
так бы и остался навсегда на этих крохотных островках, что во множестве
разбросаны по зеркалу твоей чистой воды; так хороши, так полны поэзией
эти островушки. На них нет земли, - один гранит; но на голом, сером
камне растут прелестные группы сосен и березок и смотрятся в ясные воды»
[8].

Историко-географические очерки в полной мере отражают точку зрения,
согласно которой национальный характер мог быть объяснен геополитическим
положением и климатом. В описании географического положения, климата и
природных ресурсов превалирует представление о суровости условий жизни и
сложностях хозяйствования на территории Финляндии: Выживает здесь
только самое сильное, слабое же обречено на верную смерть» [9]. Авторы
описывали, как в процессе борьбы с суровыми климатическими условиями у
финнов вырабатывались необходимые для проживания в этой северной стране
качества: постоянство, твердость, настойчивость и даже упрямство,
терпеливость, храбрость, добросовестность и медлительность [10].

Значение географического, климатического факторов для формирования
финской «расы» зачастую оценивается более высоко, чем исторического или
даже геополитического. Типичный пример такого рода подхода приводит
М.Лескинен, когда исследует различное отношение этнографов XIX в. к
финнам-тавастам (западным финнам) и карелам. Она отмечает, что несмотря
на разные исторические судьбы, этноформирующей чертой являлась география
[11]. Сборники сведений дают нам такие примеры: «Человек здесь вполне
отражает природу и носит на себе все ее яркие и мрачные краски. В то
время, как таваст, этот настоящий, коренной финн, по природе угрюм и
мрачен, как и нагорные леса его родины, карел – его родной брат – жив и
подвижен, как светлые воды его земель» [12].

Во второй половине и особенно в конце XIX в. финский пейзаж становится
частью политического дискурса. В периодических изданиях, вне зависимости
от политического направления, пейзаж изображался примерно одинаково:
подчеркивалась суровость погодных условий, пустынность и бесплодие
почвы Описания были схожими, но выводы делались различные.
Консервативные издания помещали изображение пейзажа как наглядное
свидетельство того, что всеми своими успехами Финляндия обязана
постоянной и щедрой помощи метрополии, что без этой помощи финны
оказались бы на грани выживания. Либеральные же издания использовали
пейзаж для того, чтобы проиллюстрировать преимущества политической
системы Финляндии, которые и при таких неблагоприятных условиях
позволили финнам совершить потрясающий культурный и экономический
скачок. Они напоминали, что суровые природные условия, традиционно
являвшиеся оправданием российской отсталости, в случае с Финляндией
играли прямо противоположную роль. Они приучили финнов к тяжкому труду,
ставшему основой национального самосознания, который вкупе с
конституционным строем страны позволял стране развиваться.

Удивительно, что при таком интересе к пейзажу Финляндии в литературе в
русской живописи он появился лишь в конце XIX в. Как пишет Е. Сойни,
«потребовалось почти столетие, чтобы русские художники, воспитанные на
средиземноморских пейзажах, обратили свои взоры сначала на просторы
центральной России, а затем «снизошли» и до финской природы» [13]. Но в
этой области очень трудно выявить какие-то определенные тенденции в
изображении природы Финляндии. Здесь в основном все зависело от
мироощущения художника. Например, на одного из первооткрывателей финской
темы в русской живописи, И.И. Левитана, природа Финляндии произвела
самое гнетущее впечатление, что и отражено в его работах, на картинах
А.Н. Бенуа и И.Е. Репина пейзажи более светлые, радостные и вызывают
ощущение гармонии человека и природы, а Н.К. Рерих любил героический
неоромантический пейзаж.

Итак, в текстах XIX в. пейзаж приобретал исключительное значение. По
репрезентации пейзажа можно судить о том, как воспринималась Финляндия в
России в те или иные периоды времени. Величественные и экзотические
пейзажи первой половины XIX в. свидетельствовали о том, что для русских
Финляндия оставалась загадкой, страной, «чужой» жителям России. Конечно,
в первую очередь, это объясняется традициями романтизма. Однако наличие
сходных изображений не только в стихотворениях или стихотворной прозе,
но и в записках путешественников, к тому же в период, когда популярность
романтизма заметно уменьшилась, свидетельствует о том, что для
изображения Финляндии подобные стилевые решения считались наилучшими. В
середине – второй половине XIX в., когда Финляндия стала предметом
интереса авторов литературы путешествий и популярных
историко-этнографических очерков, пейзажные зарисовки становятся более
прозаическими и вместе с тем более обстоятельными. Очевидно, что
Финляндия становилась ближе и вызывала более практический интерес,
связанный, прежде всего, с путешествиями. К концу XIX в. заметными
становятся попытки использовать пейзаж в публицистических текстах. Но
как бы ни интерпретировалась авторами текстов природа Финляндии, для
всех она в той или иной степени олицетворяла страну и народ.

Примечания

1. Фридман Н.В. Критика о прозе Батюшкова // http://www.booksite.ru/fulltext/fri/dman/2.htm.

2. Булгарин Ф. Летняя прогулка по Финляндии и Швеции в 1838 г. Ч.1. (Ч.2. – о Швеции). СПб., 1839. С.130.

3. Милюков А. Очерки Финляндии. Путевые записки, 1851-1852 гг. СПб., 1856. С.42.

4. Там же. С.130-131.

5. Там же. С.1.

6. Дершау Ф. Финляндия и финляндцы. СПб., 1842 г. С.i.

7. Финляндия / под ред. Д.Протопопова. СПб., 1898. С.10.

8. Меч С. Финляндия. М., 1915. С.27.

9. Лезин А. Финляндия. М., 1906. С. 37.

10. Федорова Ф.А. Финляндия в нынешнем ее состоянии (с описанием
достопримечательных событий настоящей войны, до этого края относящихся).
СПб., 1855. С.29-30.

11. Лескинен М.В. Образ финна в российских популярных этнографических
очерках последней трети XIX в. / Многоликая Финляндия. Образ Финляндии и
финнов в России / под ред. А.Н. Цамутали, О.П. Илюха, Г.М. Коваленко.
Великий Новгород, 2004. С. 154-192.

12. Лезин А. Указ.соч. С.48.

13. Сойни Е.Г. Образ Финляндии в русском искусстве и литературе конца
XIX – первой трети ХХ вв. / Многоликая Финляндия… С. 192-239.