Вы здесь

    • You are here:
    • Главная > Степные кочевья и их обитатели под ориенталистским взглядом ставропольских историописателей



Степные кочевья и их обитатели под ориенталистским взглядом ставропольских историописателей

Бережная Наталья Николаевна – родилась 16.06.1984.г. в ст. Зеленчукской, К.Ч.Р. В 2001г. окончила школу и поступила в Ставропольский Государственный Университет. В данный момент учусь в магистратуре СГУ и пишу диссертацию на тему: « Ориенталистская историографическая практика в Российском историописании конца XVIII - начала XX вв.»

Последние десятилетия стали для историков временем, когда все явственнее стало ощущаться разрушение модернистского сознания, а вместе с ним проявляется неприятие глобальных объяснительных схем. Происходит отказ от самого главного в сциентизме и историзме - представление о «заданности» истории как постепенном и неуклонном поступательном движении от низших форм к высшим.
Глобализация социальных и культурных процессов поставила перед профессиональными историками несопоставимые с прежними вопросы, выходящие за рамки привычных национальных и евроцентристских практик. Новая социокультурная ситуация актуализировала, как выразился Джон Грей, «всемирно-исторический провал проекта Просвещения», вместе с крахом марксисткой разновидности модернизма, порожденного тем же Просвещением [1]. Унификаторская государственная политика не могла создать моноэтнических и монокультурных обществ, а национальные исторические метанарративы не удовлетворяют потребности сложных общественных организмов в знании прошлого.
Поэтому неудивительно, что сегодня ширится интерес исторической науки к историческим текстам эпохи модерна. Особенно к тем работам, авторы которых, следуя евроцентристской модели, пополняли копилку так называемого «колониального знания»[2]. В связи с этим, представляет большой интерес обратиться к северокавказским историческим нарративам, выявить их зависимость от российского и, вообще, европейского метанарративов.
Именно в эпоху Просвещения европейская культура стала рассматриваться в качестве универсальной стадии развития человечества. Все развитие человеческого сообщества представлялось в качестве линейной прогрессии. Считалось, что любой народ мира должен пройти определенные стадии развития. Например, М.М. Щербатов высказал мысль о развитии человечества через формы быта. В конце 60-х г. он писал, что возникновение нормальных, городских обществ наступает с переходом от кочевого к оседлому быту [3].
В то время, когда Щербатов и некоторые другие историки привязывали свои мысли к идее стадиального развития, европейская наука и литература формировала модель представления о Востоке - «ориентализм» в последующем ставший научным направлением. Уже в последней четверти XVIII в. в русской литературе и историописании появляется концепт « Восток». Он подчеркивал не только инаковость культурной, социальной и политической жизни обществ, относимых к нему, но и отсталость, недоразвитость этих сфер жизни по сравнению с европейскими.
После завоевания Российской империей населенного татарами Крыма и торжественной поездки туда императрицы Екатерины II, стали появляться тексты, которые, как указывает американская исследовательница Сара Диксон, представляли Россию империей Западного стиля. А уже в начале XIX в. имперское правительство стало проявлять заботу по изучению восточных народов. В 1811 г. в «Вестнике Европы» появляется статья С. С. Уварова «Мысли о заведении в России Академии Азиатской». Автор писал: « …Россия, в сию минуту возрождения наук востока, ужели одна останется позади всех других народов Европы? Россия, можно сказать, утверждена основанием своим на Азии. Сухая, необъятно обширная граница сливает ее со всеми народами Востока. Но можно ли поверить? Россия из всех европейских наций одна не обращала никакого внимания на Азию»[4].
Вместе с продвижением Империи на Кавказ, затем и Среднюю Азию в литературе все чаще стала подчеркиваться «цивилизаторская миссия» России по отношению к восточным народам. Настоящий евроцентристский гимн можно обнаружить у С.М. Соловьева, писавшего: «Всем племенам Европы завещано историю высылать поселения в другие части света, распространять в них христианство и гражданственность; западным европейским суждено завершать это дело морским, восточному племени, славянскому - сухим путем»[5]. Следовательно историк считал, что все мероприятия по отношению к восточным народам несут только «положительное» для них самих.
Идея евроцентризма была воспринята не только русской профессионализирующейся историографией, она прочно проникла в историческое образование, в том числе в колонизируемых окраинах Империи. Например, на территории Северного Кавказа преподавание истории в учебных заведениях строилось именно на этих идеях. Уже на школьной скамье ученикам прививалась определенная модель европейского видения мира. Это удалость проследить на примере Ставропольской мужской гимназии В.И. Стрелову [6]. По его мнению: « интересы развития капитализма в России требовали наличие образованных чиновников из привилегированных слоев горского населения, которые составили бы в Санкт-Петербурге надежную опору в проведении своей политики» [7]. Следовательно горцы очень легко усваивали основные идеи евроцентристской модели и при этом признавали первенство России перед Азией.
Изучение проблем колониального знания и культурного империализма позволяет обнаружить, что одним из «эффектов» европейского колониализма стало преобладание европейской исторической мысли, в первую очередь, в местных историографиях тех восточных народов, которые испытали колониальную власть [8].
В провинциальной ставропольской историографии заметный след в изучении степных народов оставили историописатели второй половины XIX - начала XX вв. И.В. Бентковский и С.В. Фарфаровский. Так, Фарфаровский подвел историю степных народов Ставропольской губернии под действие универсального закона развития, который строился на логической типологии - "кочевой быт", "полукочевой", "оседлый быт". Например, в историческом нарративе Фарфоровского мы находим: «До начала 60-х г. все инородцы Ставропольской губернии вели исключительно кочевой образ жизни»[9]. Он указывал, что эти народности переходят к оседлости (посредством старания русской администрации), поэтому «нужно спешить с этим (сбором сведений), т. к. эти народности уже оседают, уже кончают переходить ту ступень развития, какую другие народы давно, давно пережили»[10]. На «переходный этап» намекает и Бентковский замечая: «Экономическое состояние кочевников можно сказать исключительно заключается в скотоводстве, т.к. оседлая жизнь и земледелие приняты не всеми и находятся в зачаточном состоянии»[11]. или «оседлые трухмены и едисанцы несравненно беднее кочующих трухмен, едишкульцев караногайцев»[12]. Следуя за русской литературой Фарфаровский и Бентковский верили в «цивилизаторскую миссию» России по отношению к степным народам. Например, Бентковский мог написать о том, что: «Самое большое поселение нагайцев замечательное, между прочим тем, что его жители ведут свое хозяйство на русский лад»[13]. или «этнографический элемент (нагайцы) оказался удобным для усвоения начал лучшей цивилизации и на сколько Россия, принявшая ногайцев под свою державу, выполнила эту нелегкую задачу»[14]. В этот период европейская историография всячески подчеркивала «инаковость» других народов, непохожих на европейцев, указывая, что европейцы приносят этим «варварским» («barbaric») или «диким» («savage») народам умиротворение и политический «порядок»[15].
Петербургский профессор Н. Г. Устрялов называл жителей Востока как «туча варваров» или рассуждал: «Виною нашего злосчастия был дикий Татарин, потрясший всю Азию, низринувший несметные орды диких завоевателей»[16]. Не избежал такого взгляда и ставропольский историописатель Фарфаровский. В своих текстах он особо стремился подчеркнуть "инаковость" и "дикость" степных народов. Описывая трухмен, он мог позволить себе написать: "И вот в массивах Кавказа мы видим осколки этих народностей, изолированные группы, сохранившие свои обычаи чуть ли не каменного и бронзового веков, говорящих на неисследованных языках седой древности" [17]. Подобные мысли мы можем найти и у Бентковского: «военное звание, к которому назначали нагайца, вообще не было свойственно этим ордам, умевшим действовать дикими толпами…»[18].
Не только европейская наука, но в немалой степени и литература содействовала восприятию читающим обществом определенных ориенталистских клише о народах Востока. Так А. А. Бестужев- Марлинский писал: « Только узкие тропинки вели к этой крепости, созданной природой и выисканной горскими хищниками для обороны своей, для охраны добычи» [19] или «непритворная горесть изобразилась на грозном лице Ахмет-хана: все нежные и все злобные чувства так легко играют душой азиатца»[20] О кавказских народах А.С. Пушкин замечал: « Гнездо разбойничьих племен»[21] или «Бродил я там, где бич народов,
Татарин буйный пировал»[22]
А. И. Полежаев придерживался такого же мнения:
«Когда злодеи ежедневно,
Как стаи лютые волков.
На нас смотрели очень гневно
Из-за утесов и кустов»[23]
или « Там (Кавказ) вьются гидрами злодеи
И вечно царствует булат»[24].
Фарфаровский также указывает на первобытность ногайцев «Первобытное право ногайцев почти не исследовано»25 или «...очень сильно развиты у них инстинкты стадной общественности. Жители одного юрта живут как одна семья»[26]. При этом само понятие «первобытный», как указывает современный историк Карлос Жукас, появляется в европейской историографии под влиянием социальной стадиальной теории; оно становится научным синонимом слов «дикарь» или «варвар»[27]. Влияние стадиальной теории проявляется и во взглядах Фарфаровского и при рассмотрении духовной жизни ногайцев и туркмен. Так он пишет, что «когда смотришь на типичного ногайца, чувствуется, что этот народ застывший, неподвижный, инертный, как будто отживший и очень старый. Он живет многовековыми традициями тщательно отстраняясь от всего нового»[28]. Вот его слова о туркменах «Духовное творчества трухмен довольно слабо. В настоящее время у них нет ни одной стороны духовной жизни, где бы оно хоть несколько проявило себя…Произведения народной словесности забываются, новых почти не возникает; духовное творчество регрессирует...»[29]
Схожие мысли находим в русской литературе, в частности у Бестужева- Марлинского: «Азия-это колыбель рода человеческого, в которой ум доселе остался в пеленках. Изумительна неподвижность азиатского быта в течение стольких веков. Об Азию расшибались все попытки улучшения и образования; она решительно принадлежит не времени, а месту»[30]. Коснулся этого вопроса и Полежаев. Вот его строки:
«Аул Шамхала
Похож немало
На русский хлев
Большой и длинный,
Обмазан глиной,
Нечист внутри,
Нечист снаружи»[31].
Удивляясь отсталости восточного народа, Фарфаровский также восклицает: «Что это за жалкие и смешные кривляния танцы ногайца» [32]. Не остаются без внимания быт и жилище ногайца, о которых он замечает: «У бедняка войлоки кибитки бывают дырявы и грязны до невозможности»[33], «живущий в постоянных жилищах ногаец остается с замашками и привычками степняка»[34].
Читая Фарфаровского, мы можем встретить в его текстах не только многочисленные примеры подчинения европейским универсалиям истории и культуры восточных народов. В его исторических нарративах есть и иные строки, эти подмеченные черты он не мог уложить в механистический тип позитивистских рассуждений о народах Востока. Так, о тех же ногайцах он мог заметить «что у них богатый эпос. Они имеют своих эпических героев... Очень силен в песнях исторический элемент, много фактического материала. Эти песни проникнуты своеобразной прелестью туранской поэзии»[35] В другом месте он написал, что женщина у ногайцев находится в порабощенном (состоянии) положении, но ниже пояснил: « Женщины - не рабыни, как у многих восточных народов, а полноправные члены, часто советницы своих мужей»[36].
По мнению С. И Маловичко и В.С. Стрелова, исторический дискурс Фарфаровского был насыщен терминами логического позитивизма и натурализма, но отчетливая концентрация его «внимания на отличных от европейских сторон быта (без их объяснения), поиск первобытного и наивного, рассуждения о ценности развития указывает на следы Романтической парадигмы»[37]. Взгляд провинциального историописателя на степные народы Северного Кавказа вполне соответствует ориенталистской практике, которую Эдвард Сейд определяет, как отражение европейского высокомерия и западного убеждения относительно «разлагающегося», «недоразвитого» Востока, подчиненного положения женщин в обществе, деспотизма и вообще, как систему риторики, обслуживающей ухищренную империалистическую политику[38].
На наш взгляд, обращение внимания исследователя на те стороны жизни восточных народов, которые он не мог уложить в рамки ориентализма, в сущности, оправдывавшего колониализм, позволяет говорить об особом нетрафаретном отношении Фарфаровского к этим народам. К объектам своего изучения Фарфаровский, как и Бентковский относились с уважением и искренне желали скорейшей интеграции этих обществ в европейско-русское тело Империи. Они был детьми своего времени и мыслили его категориями, - категориями науки модерна (с присущими ей евроцентризмом и ориентализмом), от которых нам и сейчас нелегко отказываться.

Примечания

1. Грей, Джон. Поминки по Просвещению: Политика и культура на закате современности. М., 2003. С. 133.
2. Wagoner, Philip. B. Precolonial Intellectuals and the Production of Colonial Knowledge // Comparative Studies in Society and History 2003. Vol. 45. No. 4. P. 783-814.
3. Щербатов М.М. История Российская от древнейших времен. Т. 1. СПб., 1770. С. II.
4. Лобикова Н. М. Пушкин и Восток. М., 1974.С. 7.
5. Соловьев С.М. История России с древнейших времен // Соловьев С.М. Сочинения. В 18 кн. Изд. «Голос». Кн. 1. М., 1993. С. 14-15.
6. Стрелов В.И. Ставропольская мужская гимназия как этнокультурная контактная зона: Опыт обучения горцев в русской школе в середины XIX в. // Новая локальная история. Вып. 2. Ставрополь 2004. С. 286-287.
7. Там же.
8. Kocka, Jurgen. The Predicament of Ideas in Culture: Translation and Historography // History and Theory. 2003. Vol. 42. No. 2. May. P. 169-195.
9. Фарфаровский С. В. Народное образование у ногайцев Северного Кавказа в связи с их современным бытом// Журнал Министерства Народного Просвещения. 1909. №12. С. 187.
10. Фарфаровский С. В. Трухмены. Казань, 1911. С.2.
11. Бентковский И.В. Наши кочевники и их экономическое состояние. Ставрополь, 1879. С.1.
12. Там же. С. 9.
13. Бентковский И.В. Указ. соч. С. 5.
14. Бентковский И.В. Историко-статистическое обозрение инородцев – магометан, кочующих в Став. губ. Ставрополь, 1883. С. 36.
15. Adas, Michael. Contested Hegemony: The Great War and the Afro-Asian Assault, on the Civilizing Mission Ideology // Journal of World History 2004. Vol. 15. No. 1. March. P. 31.
16. Устрялов Н.Г. Русская история. В 2ч. Ч.1. СПб., б.г. С. 105.
17. Фарфаровский С. В. Указ. соч. С. 28.
18. Бентковский И. В. Указ. соч. С. 37.
19. Бестужев- Марлинский А. А. Сочинения в 2-х томах Т.2. С. 20.
20. Там же. С.28.
21. Пушкин А. С. Южные темы. Кавказский пленник. М., 1982. С.6.
22. Там же. С. 47.
23. Полежаев А. И. Эрпели // Сочинения. С.230.
24. Полежаев А. И. Чир-Юрт // указ. соч. С.239.
25. Фарфаровский С. В. Ногайцы. Тифлис, 1909. С. 23.
26. Там же С. 24.
27. См.: Маловичко С.И. Историография как "участок памяти" (lieux de memoire): евроцентристские конструкты и следы социальной памяти в исторических нарративах // Ставропольский альманах Российского общества интеллектуальной истории. Вып. 5. Ставрополь, 2004. С.28.
28. Фарфаровский С. В. Ногайцы.С. 25.
29. Фарфаровский С. В. Трухмены. С.27.
30. Бестужев- Марлинский А. А. Указ. соч. С. 107.
31. Полежаев А.И. Тарки // указ. соч.. С. 25.
32. Фарфаровский С. В. Ногайцы. С. 25.
33. Там же С. 8.
34. Там же.
35. Фарфаровский С. В. Трухмены. С.27.
36. Фарфаровский С. В. Ногайцы. С. 32.
37. Маловичко С.И., Стрелов В.И. Романтическая дискурсивная практика в ставропольском историописании о развитии образования в губернии (историология провинциального эрудизма) // Ставрополь - врата Кавказа: история, экономика, культура, политика: Материалы Региональной научной конференции, посвященной 225-летию г. Ставрополя /Отв. ред. В.А. Шаповалов. Ставрополь, 2002. С.115-127.
38. Said, Edward. Orientalism: Western Conceptions of the Orient. Penguin, 1995.