Вы здесь

    • You are here:
    • Главная > Опыт поиска источников по истории повседневности городских и сельских жителей Ставрополья



Опыт поиска источников по истории повседневности городских и сельских жителей Ставрополья

В рамках «новой локальной истории», сторонники которой
недвусмысленно заявили о намерении “очеловечить” историю региона, одним
из направлений исследований выделена история повседневности. Среди
конкретных исследовательских практик в концепции НОЦ СГУ «новая
локальная история» выделяется поиск и формирование пласта источников,
раскрывающих мир повседневности жителей городов и сел Ставрополья, их
социальных характеристик, их частных отношений (конфликты и партнерство,
семейные и соседские отношения, их представления о себе и о власти и
т.д.). Без этого история города и села, на наш взгляд, так и останется в
рамках макроисторических подходов, которые выявляют социальную
структуру жителей поселения, характер их управления, описание бытовых и
культурных сторон их жизни в целом.

В поисках источников по истории повседневности вид источника,
безусловно, играет большую роль. Однако более важным представляется
умение ставить вопросы всему имеющемуся комплексу источников местной
истории, четко представлять себе многообразие контекстов изучаемых
документов. Только в этом случае слово, по мнению Ж. Ле Гоффа,дает себя
поймать, по крайней мере, в виде эха, гула, отголоска [1]. Таким
образом, историк может расслышать отдельные голоса живых людей ушедшей
эпохи.

Хорошо известно, что среди источников повседневности наибольшим
авторитетом наделены вещественные, фольклорные, иконографические типы
источникового комплекса. Среди письменных источников особое место
занимают переписка, дневники, частные записи. Встает вопрос, а могут ли
официальные документы пролить свет на историю повседневности? Ответ на
этот вопрос зависит от характера этих документов, времени и
обстоятельств их появления, намерений исследователя. Хочется только
предостеречь тех, кто увлечен реконструкцией повседневности города и
села от чрезмерного упования на какой-либо из типов и видов источника.
Повседневность прошлого, будь то труд или семейные отношения, стратегии
поведения или ритм жизни различных представителей городского или
сельского населения, их досуг, их представления о себе и о власти, в
любом случае историческая реконструкция не терпит ограничения каким бы
то ни было интересным источником, а потребует углубленного изучения
всего комплекса источников – от этнографии до письменных и устных
свидетельств.

Перед нами протоколы заседаний Ставропольского губернского исполкома
Советов начала 20-х годов XX века и материалы, им сопутствующие, которые
хранятся в Государственном архиве Ставропольского края. Долгое время
данный вид источников использовался исключительно как источник
информации о деятельности и намерениях местной власти, в частности в
области исполнения распоряжений центральных органов. Однако ценность
этих документов в пространстве микросоциальной истории города и селя не
ограничивается информацией о повседневной жизни самой власти в контексте
городской или сельской исторической действительности. При известной
тщательности их изучения и с помощью современного инструментария
исследователь может почерпнуть немало информации о разных сторонах
ставропольской повседневности в ее сельском и городском контекстах. При
этом следует учитывать следующие обстоятельства.

Во-первых, до середины 20-х годов не сложилась еще единая система
советского законодательства [2]. Местные Советы получали право создавать
подзаконные акты, но пределы их компетенции были обозначены слабо и
часто менялись. В результате местные органы власти часто превышали свои
полномочия. В их документах нашли отражение не только явления и события
локальной истории, но и характер представлений конкретных людей,
представляющих власть. Во-вторых, именно в начальный период местного
советского нормотворчества акты местных Советов меньше всего
бюрократизированы и нивелированы в силу того, что стиль советского
делопроизводства только вырабатывался. Поэтому они более непосредственно
отражали повседневную жизнь региона и особенности массовой психологии и
психологии местной власти.

Кроме того, отсутствие жестких принципов подготовки местных нормативных
документов и их соотнесенности с союзным и республиканским
законодательством определяли переходный характер этих документов. Анализ
текстов таких источников обнаруживает сочетание различных стилей
делового письма. На наш взгляд, это помогает исследователю понять не
только социально-исторические обстоятельства создания данных источников,
но и специфику общественного сознания того времени, отраженную в рамках
локальной истории. Вчитаемся, например, в Циркулярное распоряжение
президиума Ставропольского губисполкома, направленное в конце апреля
1921 г. сельсоветам, волисполкомам, уездным исполкомам Ставропольской
губернии [3]. Мы легко обнаруживаем сочетание «высокого» стиля,
характерного для первых революционных лет, с канцеляризмами,
свойственными дореволюционному делопроизводству. В этих стилевых
переплетениях ощущалось рождение новых советских понятий, которые
становились штампами повседневной речи рядовых жителей города и села.
«Лучшие сыны Республики», «Красный герой, не щадя жизни и здоровья»,
«свободное устроение своего нового социалистического общества»
напоминают патриотическую риторику начала Первой мировой войны, но в ней
появляется лексика другой эпохи – «Республика», «красный»,
«социалистическое общество». Рядом с этим явственно ощущается
присутствие мелкого чиновника из «старорежимного» органа управления:
«численный состав», «время нахождения», «вследствие этого», «в целях
недопущения», «удовлетворение ходатайства», «для строжайшего
исполнения».

Материалы Ставропольского губернского исполкома за 1921 г. содержат
информацию о «сознательном» разрушении телеграфных линий и хищениях
проводов и столбов местным населением, о разрушении мостов, с которых
свинчиваются болты, об уничтожении дорожных «знакоуказателей» [4].
Повторяемость этого явления позволяет говорить не только о нищете
местного крестьянства, которые использовали ворованный материал для
хозяйственных нужд. В то же время этот факт свидетельствует, что для
местного населения государственное имущество было таким же чужим, как и
до революции. С другой стороны, бесконечное разорение дорожного
имущества и телеграфных линий позволяет понять степень нужды населения и
степень слабости местной власти.

В материалах губернского исполкома просматривается конкретный сюжет о
городской повседневности начала 20-х годов – санитарное состояние
губернского центра. В июле 1921 года исполком принял грозное
постановление о немедленной очистке улиц, базаров, площадей г.
Ставрополя от мусора и навоза, а возчикам предписывалось собирать
немедленно конский навоз за своими лошадьми [5]. Несмотря на трудности
городской службы, именно в это время в сознание жителей и гостей города,
многие из которых были воспитаны в традициях сельской культуры, начало
входить представление о городской повседневной культуре. В садах, на
бульварах и тротуарах постепенно ограничивалась езда не только на
телегах, но и на велосипедах. Владельцам частного жилья и служащим
учреждений вменялось в обязанность до 8 часов утра обеспечивать очистку
прилежащих территорий, своевременно организовывать вывоз мусора на
городскую свалку. Надо также помнить, что с начала Первой мировой войны
в, т.е 6 лет, в Ставрополе не было ассенизационной очистки. Заметим
только, что еще в 40-е годы XIX века градоначальник Ставрополя издавал
подобные распоряжения, но ситуация на протяжении 80 лет не менялась.

Многократность распоряжений по вопросам чистоты городских общественных
мест свидетельствует о загрязненности, антисанитарии, царившей в городе в
начале 20-х годов. К этой теме примыкает запрет губисполкома вести
торговлю «с земли». Торговцам предлагалось обеспечить себя
самостоятельно столами, ларьками. Перед исследователем встает картина
городской рыночной торговли, образ местного базара, нужда продавцов и
покупателей, слабость городского управления. Торговля с «воза»
разрешалась только на базарной площади.

Все попытки местной власти заставить горожан следить за чистотой в
городе, например, чистить от снега тротуары, успехом не увенчались, а
коммунальные службы только создавались, поэтому не могли наладить даже
элементарный порядок в городе, ограничиваясь устрашающими, но
неэффективными предупреждениями [6].

В условиях надвигающейся эпидемии холеры особо вопиющим было отсутствие
элементарных гигиенических условий в местах общепита. Грозное
распоряжение белить столовые, кипятить воду в специальных чугунах,
сливать воду в специальные кадушки с крышками, своевременно чинить
умывальники, позволяет увидеть реальное положение дел в этой сфере
городской жизни. Чтобы решить вопрос кипяченой воды, специальная
комиссия губисполкома потребовала реквизировать у городского населения
все самовары емкостью более 2-х ведер. Выгребные ямы при столовых также
подолгу не очищались так. Что работникам столовых приходилось заниматься
этим самостоятельно без поддержки соответствующих городских служб [7].
Была предпринята попытка даже создать артель по вывозке нечистот из
общественных мест города. В плачевном состоянии были городские бани. К
началу 1922 в Ставрополе их было только две на 500 человек.

Один из важнейших вопросов советской городской повседневности –
обеспеченность населения жильем. Материалы местного органа власти дают
нам представление не только об общих принципах советской жилищной
политики тех лет – «переселить буржуазию на окраины, а рабочих с окраины
в жилье с обстановкой», что для Ставрополя не было актуальным, т.к. еще
не были установлены границы городской территории. На основании этих
источников мы можем выявить особенности решения этого вопроса. Так
уплотнение жилья объяснялось необходимостью экономии топлива [8].
Обращает на себя внимание то обстоятельство, что ясли и приюты
выселялись за город, в близлежащие села, а нормы жилья местным
ответственным работникам определяли сами же местные власти. Несмотря на
декларации о классовом характере жилищной политики, жилье для рабочих
местных предприятий должны были обеспечивать сами предприятия [9].

Ряд документов дает представление о характере и структуре потребления
городских и сельских жителей. Для интерпретации этой темы полезен анализ
данных о всевозможных видах сельскохозяйственного налога, разнарядки на
получение пайков различными категориями населения и т.п. При этом можно
обнаружить разницу в потреблении различных микросообществ – руководящих
работников губернии, уездов, рабочих и мелиораторов, ударников и членов
колхозов и совхозов. Эти источники также дают представление и о
содержании потребления, о дефиците. Фруктовый налог в 1921 г., например,
включал в себя как ограничения по возрасту деревьев, с которых брали
натуральную плату, так и основные критерии этого налога: число деревьев в
саду или площадь сада и средняя урожайность [10]. Обращает на себя
внимание тщательность, с какой региональные органы управления
определяли нормы и показатели налога, как учитывалась специфика местного
садоводческого хозяйства.

Списки налога по мясу молоку, яйцам, а также твердые цены на них,
позволяют сравнивать их с рыночной стоимостью и оценить степень убытка
сельских жителей от поставок государству. Наряду с этим, по ряду
замечаний, сопровождавших эти списки, можно понять, как сельское
население пыталось этому противостоять. Так, местная власть требовала
при выплате налога яйцами ограничить бой 3%, видимо, в реальности он был
гораздо выше. Оговаривалась не только допустимая жирность масла
(топленое – не менее 98%, а сливочное – не менее 84%), но и другие
критерии качества. За прогорклое или с примесями сала, муки, картофеля
масло крестьянин оставался без расчета за налог, но масло безвозмездно
продорганы забирали [11]. Интересно, как подходила местная власть к
вопросу нехватки тех или иных продуктов. Проблемы с заготовкой масла и
хранением скоропортящегося молока решались за счет задолжников по
масляному налогу, у которых конфисковали сепараторы [12].

Перед нами предстает все многообразие структуры питания жителей
губернии, в основном определяемое еще дореволюционной традицией. В этих
источниках мы находим наименования различных круп и муки от пшеничной до
овсяной, кукурузной и гречневой, овощей свежих и сушеных, 10 сортов
растительных масел, живой скот и парное мясо, мороженое мясо и солонина,
копчености и колбасы. Все это богатство продуктов в перечне норм
продовольственного налога звучит диссонансом начинающемуся голоду в ряде
уездов губернии. Не случайно, приехавший из центральной России для
«выколачивания» продовольственного налога Рутман, на всех митингах
кричал. Что «здесь все обжираются, а в Центре голодают». Правда, как
заметил представитель рабкрина – местный житель, сам Рутман любит
сладко поесть и выпить. Поразителен ответ на это обвинение представителя
власти, характеризующий нравственность новых вождей: «смешно работать
по продовольствию и не брать выдач, а быть голодным» [13]. При этом
немало продуктов, собранных с сельского населения, портилось в
заготконторах. Протухали яйца, горкло масло, «бродили» арбузы, которые
переваривали и передавали в детские дома.

Списки ответственных работников на получение льготного пайка позволяют
выявить не только структуру местной номенклатуры, но и состав их семей,
определить наличие курящих среди представителей местной власти [14].
Устанавливались разряды и очередности для выдачи пайков по уровню
руководящей иерархии, куда входили и члены семей ответственных
работников. При учреждениях управления были организованы закрытые
столовые [15]. Местная специфика, наступающий голод, отражена в
распоряжении о сокращении продовольственных пайков ответственным лицам
[16]. С пайка снимались летом 1921 г. также все торговцы, все,
независимо от возраста, не работавшие в государственных учреждениях,
если они имели побочный заработок. Карточек лишались рабочие и служащие,
которые «могли жить на запасы». Вот только, как и кто мог определить
эти запасы? [17]. Свои нормы, гораздо ниже, были у членов волисполкомов и
сельсоветов, да и те ограничивались при наличии собственных посевов.

В то же время рабочим, входившим в так называемые «летучие колонны» по
ремонту разоренных телеграфных линий, даже положенные пайки выдавались
не полностью. Находясь по 20 часов на линии, полураздетые, голодные, они
занимали продукты в долг у жителей близлежащих сел [18]. В документах
местного исполкома то и дело проскальзывают оговорки о скверном
снабжении продуктами рядового населения, особенно домов старости,
детских домов, больниц, т.е. самых беззащитных граждан. К примеру, в
протоколе заседания губернского исполкома за ноябрь 1921 года прямо
говорилось о том, что пайками снабжена только пятая часть детей в
детских домах [19]. В то же время продотряды получали свои нормы
исправно, если удавалось «ударно» потрудиться, выбивая налог из
крестьян. Автор не оговорился. Уже после введения продналога, в мае 1921
г. на территории Ставрополья продолжали действовать продотряды.

За рамками наших примеров осталось множество сюжетов из сельской
повседневности Ставрополья начала 20-х годов, целые пласты информации из
анкетных данных различных слоев местного общества и многое другое.
Однако даже приведенные официальны документы свидетельствуют о том, что
являются источниками, которые приближают нас к пониманию повседневной
жизни Ставропольского общества в переломный период своей истории.

Примечания

1. Ле Гофф Ж. Другое Средневековье. Екатеринбург, 2000. С. 11.

2. См.: Источниковедение новейшей истории России: теория. Методология и
практика. / Под общ. Ред. А.К. Соколова. – М.. 2004. С. 87 – 88.

3. ГАСК. Ф. Р – 163. Оп. 1. Д. 119. Л. 5.

4. Там же. Л. 19, 44.

5. Там же. Л.78, 79. Д. 120. Л. 173.

6. Там же. Д. 134. Л. 24. Д. 123. Л. 1, 12, 28.

7. Там же. Д. 133. Л. 20 – 21.

8. Там же. Л. 79, 80.

9. Там же. Д. 106. Л.4 – 11.

10.Там же. Оп. 1. Д. 119. Л. 46.

11.Там же. Д. 133. Л. 28 – 30.

12. Там же. Л. 96.

13. Там же. Д. 90. Л.98.

14.Там же. Д. 119. Л. 101.

15. Там же. Д. 10. Л.144.

16. Там же. Д. 106. Л. 1а.

17. Там же. Л. 21.

18. Там же. Д. 124. Л. 11.

19. Там же. Д. 133. Л. 63 – 64. Д. 104. Л.3.