Вы здесь

    • You are here:
    • Главная > Интеллигенция российской провинции в неполитической общественной деятельности на рубеже XIX – XXвв.: к постановке проблемы.



Интеллигенция российской провинции в неполитической общественной деятельности на рубеже XIX – XXвв.: к постановке проблемы.

Отличительная черта интеллигенции как совокупности людей, занятых
умственной, интеллектуальной, культурной деятельностью, заключается в
том, что эта деятельность обычно имеет социально-моральный смысл и
со-держание. Т.е., интеллигенты несут и реализуют не только свои
профессио-нальные навыки, но и определенные моральные, социальные идеи и
ценно-сти. Ведь во все времена господствовала философская традиция,
рассматри-вающая интеллигентность в одной плоскости с такими явлениями,
как «дух», «разум», «нравственность», «гуманизм».

Особенности российской истории предопределили тот факт, что рус-ская
интеллигенция всегда отличалась не только особым морализмом, но и
стремлением самоотверженно служить народу, выражать и защищать его
ин-тересы.

Наряду с концепцией революционного гуманизма, признававшего на-силие как
исторически необходимый способ разрешения социально-классовых
противоречий, и апологетикой революционных начал в народе, в российском
образованном обществе дискутировались и нашли серьезное число
сторонников иные точки зрения, как на пути развития России, так и на
особую роль и место интеллигенции в российском историческом процессе.

Реальной альтернативой идее радикализма, особенно после итогов
раз-рушительного «хождения» интеллигенции в народ в начале 1870-х, стала
теория эволюционизма. Утверждая активную роль культуры, образования,
морали, духовности в социальной жизни, сторонники эволюционизма
пыта-лись правящие круги, общество, интеллигенцию направить по пути
посте-пенного мирного процесса, в котором первостепенное значение должно
при-надлежать деятельности русской интеллигенции.

Особенно близкой эта идея стала провинциальной интеллигенции – мощному
слою образованного населения провинциальных городов, уездов и волостей,
игравшей свою роль и занимавшей особое место в социокультур-ной среде
России. Именно здесь вчерашние революционные утописты из
ин-теллигентской среды не только знакомились с реальной жизнью
российской провинции, но и стали активными участниками и движителями
процесса трудных и неоднозначных социально-культурных изменений,
происходив-ших в модернизируемой стране.Многие представители этой группы
интелли-генции имели высокий уровень образования и культуры,
характеризовались высокой нравственностью, духовностью, стремлением
служить Отечеству и народу. При этом, выйдя большей частью из самого
народа, провинциальная интеллигенция, в отличие от столичной, лучше
знала особенности народного характера, культуру и повседневную жизнь
простых людей, характер их тру-да и жизненные проблемы.

Интеллигенция в российской провинции вынуждена была заниматься не
столько производством идей, что, по мнению определенной части
иссле-дователей истории российской интеллигенции, составляет ее основную
функцию,[1] сколько сознательно трудилась на ниве организации
социокуль-турной жизни местных обществ. Начало второй половины XIX века в
России стало рубежом, разделившим две эпохи ее истории в экономическом,
соци-ально-политическом и культурном плане. Новые условия жизни
предъявили, во-первых, более высокие требования к культурному уровню
населения – возникла необходимость не только в элементарной грамотности,
но и в про-фессиональных знаниях. И это в той ситуации, когда к
середине XIX века страна имела чрезвычайно низкий уровень народного
образования, грамот-ные составляли лишь 6 % от всего 70-миллионного
населения.[2] Стреми-тельное утверждение в России рыночных отношений,
повлекшее за собой аг-рарное перенаселение, распад традиционного
крестьянского уклада, безрабо-тицу, рост числа городов, усугубляло и
множило социальные проблемы, су-ществовавшие в стране и до начала
реформ. Практически к любой губернии России можно отнести то описание
действительности, которое принадлежит перу А. Забелина, публиковавшегося
в «Журнале землевладельцев» накануне начала аграрной реформы.
Рассуждая, как и многие неравнодушные совре-менники, о путях организации
эффективной помощи нуждающимся в России и обращаясь, в связи с этим, к
опыту наиболее успешных в этом стран, он пи-сал: «До сих пор у нас
весьма мало всего этого. Заемных банков, без какого-либо обеспечения,
кроме доброго имени нуждающегося в займе, кажется, во-все не существует,
не только в деревнях, но и столичных городах, исключая благодетельных,
для купечества, коммерческих банков. Вспомогательные кассы для артелей,
во время неимения работы, кажется еще менее. Богадель-ни, приюты и
сиротские дома существуют во многих городах; в деревнях же их почти
вовсе нет. Да и в большей части городов они устроены весьма пло-хо и
состоят почти из одних голых стен. Общественная жизнь наша еще не
созрела до такой степени, чтобы само общество, без пособия или указания
правительства, сделало что-нибудь стройное и важное на пользу общую.
Ка-ждый заботится только о самом себе. Оттого-то происходят в уездах и
дерев-нях печальные явления беспризорных детей и стариков, из которых
первые шатаются по миру до тех пор, пока не приищут себе выгодного
ремесла, большей частью состоящего в утонченном похищении чужой
собственности и пока не попадут в острог; другие – пока не свалятся с
ног и не покончат своей жизни где-нибудь под мостом, или под забором.
Общество, в котором можно видеть детей и стариков, просящих милостыню,
очень плохо себя за-являет. От недостатка сиротских домов происходит еще
печальнейшее явле-ние. Незаконнорожденные младенцы, быв усыновлены и
воспитаны общест-вом, впоследствии могли бы сделаться полезными для него
гражданами, вме-сто того они, большею частью, выкидываются до
рождения, а которые име-ют несчастье родиться – подкидываются кое-куда и
замерзают, или умирают от голоду и других причин. Попавшие же на
сострадательного, но бедного человека, сдаются им городской и земской
полиции, которая отправляет их, как негодный никуда груз, с каким-нибудь
добрым попутчиком, в губернский город. Что уж делается с ними там, и
куда их девают, мы не заем. Но то зна-ем наверное, что из подкидышей,
даже в сиротских домах, где они есть, оста-ется в живых 1 из 50. Эта
пропорция хотя ужасна, но совершенно справедли-ва. Если бы вы знали эти
сиротские дома, воздух в них, пищу и одежду мла-денцев и присмотр, то
этому нисколько бы не удивлялись. В сиротском доме, состоящем под
управлением нескольких почтеннейших в городе лиц, почти никто из
управляющих не бывает, кроме неизбежного крохобора-смотрителя, и даже
никто не справится, есть ли для детей хоть дойная корова. У семи ня-нек
обыкновенно дитя без глаз. Полиция же со своей стороны, желая
отли-читься в глазах начальства нравственностью своей территории, строго
нака-зывает надзирательниц, чтобы подкидышей было меньше, и деятельно
разве-дывает через своих агентов, не готовятся какие незаконные роды. От
этой то строгости, напоминающей строгость одного из египетских
фараонов, проис-ходят зачастую детоубийства, хорошо скрываемые и
искусственные выки-дыши, посредством разных проносных и кровогонных
средств, которых в на-роде вращается бесчисленное количество. Число этих
преступлений известно единому Богу. Чем строже смотрят за чьими-нибудь
поступками, тем хитрее они скрываются, не только наша, но и бельгийская
статистика не открыла бы их у нас.

Мы вполне убеждены, что в весьма редких городах были бы и больни-цы и
школы, без содействия и указания правительства. Города наши, за весь-ма
редкими исключениями, так же мало развиты, как и деревни, а в деревнях
подобных учреждений мы почти вовсе не встречаем. И что народ наш, по
своему невежеству, и доселе им не вполне сочувствует, это доказывается
жалким их состоянием, в большей части случаев. Посмотрите, какой дом
от-водит уездный город для больницы: самое ветхое, дрянное, никуда
негодное, по большей части каменное здание, без всяких удобств для
больницы необ-ходимых. Это напоминает извечную пословицу: «то тебе Боже,
что нам не гоже». Казна оказывает пособие городу, чтобы привести
больницу в надле-жащий вид, но новая заплата на старом платье только
больше его портит и скорее разрушает. Такая стряпня больше части уездных
городских больниц. И чего стоят казне эти починки по планам и метам
наших специалистов – чи-новников? Только вновь строящиеся больницы, и то
больше на счет казны, представляют все необходимые удобства для зданий
подобного рода. Зато – каких баснословных сумм они стоят и какого
ужасного ремонта они требу-ют! При старых же больницах поверят ли,
например, что зачастую нет ком-наты для выноса и вскрытия мертвых тел, и
они выносятся и вскрываются иногда в дровяном сарае; большею частью нет
отдельных палат для мужчин, женщин и детей, не говоря уже о разделении
больных по роду болезней; нет женской прислуги, которая для ухода вообще
за всеми больными несравнен-но лучше мужской; нет порядочных форток для
освежения воздуха, теплых отхожих мест, садов или палисадников для
прогулки больным. Иногда нет комнаты для ванн, бани и даже необходимых
хирургических инструментов. Мы знаем больницы, которые совмещают в себе
все эти неудобства. Сколько иногда об них писано врачами бумаги, а
все-таки дело не подвинулось ни один шаг вперед, ибо уездные больницы
управляются комитетами и прика-зами, состоящими из многих членов, из
которых один только врач имеет жи-вое и деятельное отношение к больнице,
а прочие нередко ему только меша-ют. Содержание больницы также не
всегда удовлетворительно, по бедности средств и по безучастности
комитетов и приказов. Без платы в уездные боль-ницы поступить самому
бедному человеку трудно, почти невозможно, а где ему взять 5 руб. сер. в
месяц, за свое личное лечение в больнице? Оттого-то и происходит, что в
течение целого года, кроме чиновников военного ведомст-ва, за которых
платит казна, других сословий людей пользуется больницей весьма мало:
человек 20-30 в год, в уезде, имеющем до 50 тысяч и более жи-телей. Из
всего этого числа пользуется большая часть помещичьих крестьян, за
которых платят помещики».[3]

Томас Портер утверждал, что «волна реформ, захватившая как город, так и
деревню, вплоть до Первой мировой войны, подвела часть среднего класса к
участию в общественной деятельности и обновлению социальной и
политической жизни».[4] Его точку зрения разделили Адель Линдермейер и
Майкл Хемм, утверждающие, что образованное общество России станови-лось
все более активным и реформистским.[5]

В течение длительного времени в России практически отсутствовали
общественные организации и оставались слабо развитыми такие ценности,
как неприкосновенность личности и частной собственности, приоритет
зако-на и правовое мышление, составляющие основной контекст гражданского
общества на Западе. Это был крайний вариант восточноевропейской модели:
социальная инициатива принадлежала не объединениям частных лиц, а
бю-рократическому аппарату, непосредственные же потребности человека
удов-летворялись при помощи традиционных институтов, таких как семья,
цер-ковь, крестьянская община.

Между тем, отмена крепостного права внушила надежду на то, что весь
старый режим в целом, с его нищетой, невежеством, взяточничеством,
патри-архальностью и культурной отсталостью, можно уничтожить общими
уси-лиями здравомыслящих и самоотверженных людей. После десятилетий
по-дозрительности в отношении «вольнодумства» и любых форм независимой
деятельности правительство Александра II, казалось, само призвало
образо-ванное общество оказать ему помощь в деле обновления. Сам
император как бы являл достойный подражания пример общественного
служения: для ло-яльных русских граждан реформы Александра II были
выражением его глу-боко гуманной заботы о своих подданных. В отчете
одного из провинциаль-ных благотворительных обществ, Можайского,
основанного в конце 60-х го-дов, в частности, говорилось: «В 60-х года
Россия волею покойного Государя призвана к новой жизни, к новой великой
деятельности. Освобождение кре-стьян, местное самоуправление, судебная
реформа – все эти вопросы не мог-ли не волновать, не будить, не
заставить оглянуться, одуматься, подумать о будущем… Что-то хорошее,
более светлое, доброе и чистое зашевелилось в сердце каждого; в уезде и
даже губернии получалась общая жизнь, общие за-боты, общая необходимость
познакомиться, сойтись, работать дружно, по-дать руку помощи
начинающему земству… Эти новые веяния, это новое на-правление послужило
причиной, или скорей стимулом к основанию и нашего Можайского
Благотворительного общества».[6]

Размежевание общественного самоуправления и коронного управления после
Великих реформ явилось и фактом, и фактором начала становления
гражданского общества в стране. В течение буквально нескольких лет
пре-дыдущая эпоха, для которой были характерны небольшие дискуссионные
кружки, сменились новой: возникли многочисленные более крупные
общест-венные организации, объединения и союзы. В 1901 г. в статье
«Конец XIX и начало ХХ века» отмечалось: «Сто лет тому назад русское
общество, кроме немногих отдельных лиц, ценило и почитало только те дары
сверху, которы-ми обеспечивалась хоть некоторая доля личной и
имущественной неприкос-новенности, все другие интересы оставляли его
более или менее инертным и равнодушным. Совсем не то мы видим сейчас.
Значительная часть русского общества жаждет деятельности, выходящей из
тесного круга личных интере-сов, потому что сознает себя способной и,
следовательно, нравственно обя-занной и такой работе». [7]

Особенно важной и востребованной возможность общественной дея-тельности
на пользу общему благу оказалась для тех категорий активных граждан,
которые, веря в возможность прогрессивного развития России, стремились
бескорыстно служить своей стране и народу в провинции. При этом местом
основных действий по формированию и расширению сферы деятельности
неполитических общественных организаций становится про-винциальный
город: гибкость самой формы добровольного общества уже обеспечивала
сосуществование совершенно различных политических и соци-альных
программ, что становилось немаловажным в условиях усиления по-тенциала
требований широкого самоопределения в общественно-политической сфере на
фоне роста квалификации непрерывно расширявшей-ся образованной части
провинциального общества. Автономная деятельность по собственному
побуждению не обязательно должна быть направлена про-тив государства.
Она не обязательно должна быть политической. Она может развиваться в
предполитической, дополитической сфере. При этом создается иная форма
общественной и публичной жизни, чем те, которые свойственны идеально
типическому обществу верноподданных Формируясь в предполи-тической сфере
и не вступая в конфликт с властью по поводу целей своей деятельности,
провинциальные общества, тем не менее, самим фактом созда-ния обретали
потенциал политизации, что очень важно с точки зрения разви-тия
гражданского общества в стране с сильными автократическими тради-циями. В
обществах и клубах, с одной стороны, и в городских думах и в их
комиссиях – с другой вращались одни и те же лица, как подтверждается в
ря-де современных зарубежных и отечественных исследований. Таким
образом, коммунальная политика делалась не только и, в значительной
мере, вне пре-дусмотренных для этого органов. Она все в большей степени
становилась сферой деятельности образованного городского слоя, который
начинал вхо-дить во вкус, разрешая самостоятельно свои проблемы – по
меньшей мере, не местном уровне – и проблемы того большинства, служение и
помощь кото-рому его представители считал и своей гражданской
обязанностью.