Вы здесь

    • You are here:
    • Главная > Некоторые аспекты социально-экономического развития в начале 1920-х годов в восприятии крестьянского населения (на примере потребительской кооперации)



Некоторые аспекты социально-экономического развития в начале 1920-х годов в восприятии крестьянского населения (на примере потребительской кооперации)

Изменения в социально-экономической сфере в начале
1920-х годов неоднозначно воспринимались и оценивались представителями
разных социальных групп. Государственная политика, направленная на
укрепление и расширение социальной базы, не всегда отвечала интересам
населения и зачастую противоречила им. Крестьяне, составлявшие большую
часть население страны, должны были стать важным звеном социальной сферы
нового общества. Однако крестьянский менталитет, формировавшийся на
протяжении веков, отличался консервативностью и традиционализмом.
Влияние общинных устоев, с одной стороны, способствовало укреплению в
сознании крестьян традиций коллективной взаимопомощи, с другой -
формировало и углубляло антитезу «Мы - они», «Свои - чужие».

Являясь реальным субъектом исторического процесса, крестьянство
прекрасно осознавало свои интересы. Поэтому социально-экономическая
политика, проводимая большевиками в начале 1920-х годов, воспринималась
им очень неоднозначно. Одним из наиболее трудных стал вопрос о
привлечении крестьянского населения к процессу восстановления и
дальнейшего развития кооперации, считавшейся панацеей от всех
социально-экономических бед в стране. [1]

В сознании крестьянских масс коммуна отождествлялась с общиной, с
обобществлением средств производства и собственности. Это не могло быть
принято крестьянами, особенно зажиточными и большей частью середняков,
после того, как в ходе революции 1917 года им была обещана земля.
Решение советского правительства о создании в 1919 году потребительских
коммун вызвало взрыв негодований и неприятие со стороны сельских
жителей, что заставило вернуться к названию «потребительский
кооператив».

Крестьянский менталитет, важной составляющей которого была хозяйственная
самостоятельность, мог принять только добровольную кооперацию, а не
поголовное объединение в потребительские общества, провозглашенное
декретом СНК в 1919 году.

Достаточно неоднозначным было отношение крестьян к развитию связей между
городом и деревней, так называемой «смычке», проводимой государством
посредством потребительской кооперации. Товары промышленного
производства при обмене в кооперативных лавках стоили в несколько раз
дороже сельскохозяйственных, что не отвечало интересам крестьян.
Потребительские кооперативы могли воспользоваться правом изменения
эквивалента, однако им это было экономически невыгодно. Поэтому большая
часть крестьянского населения в начале 1920-х годов вполне обоснованно
игнорировало возможность участия в прямом товарообмене посредством
потребительской кооперации.

Крестьяне предпочитали обменивать сельхозпродукцию на промышленные
товары не через потребительские кооперативы, а посредством мешочников,
которые нелегально снабжали как центральные области, так и провинции еще
в первые годы советской власти. Вот что писал о нелегальном снабжении в
1921 году М. Хейсин, один из руководителей кооперации: «Мешочник –
хозяин своего товара, он его менял, перепродавал, комбинировал и
вовремя, с необходимыми товарами являлся владельцу хлебных излишков. И
пока кооперация пыжится над одной какой-нибудь товарной ценностью вроде
мануфактуры, вольный добытчик хлеба переделывает в товар, который
находил применение в данной местности. Худо, что все прикрывается
кооперацией». [2]

После введения НЭП и разрешения свободной торговли бывшие мешочники и
спекулянты стали предпринимателями. Крестьянское население прекрасно
понимало, что кооперация, в первую очередь, работает на государство,
мешочник - на себя. Пока в кооперативах думали, что делать с неходовым
товаром и улучшали товарный ассортимент под контролем продорганов,
мешочник самостоятельно расширял свой товарооборот, прекрасно
ориентируясь в крестьянских нуждах.

Особого внимания заслуживает отношение сельского населения к кооперации в
национальных областях, где частная торговля, с учетом местных
особенностей, не была запрещена даже в 1918-1919 годах. Здесь сельское
население обслуживалось государственными продовольственными органами, а
по большей мере частником, занималось спекуляцией и не нуждалось в
услугах потребительской кооперации.

Важным фактором, формировавшим крестьянское сознание, были личные
интересы и хозяйственная выгода. Но не менее значимую роль играла
крестьянская этика, основанная на принципах христианской морали.
Большинство крестьян, осуждая нечестные способы обогащения, не могли
доверять потребительской кооперации, где обычным делом были растраты,
хищения и взяточничество. Кроме того, никак не отвечал христианскому
принципу равного положения всех и во всем тот факт, что во многих
потребительских обществах государственные и партийные работники
пользовались неписаным правом безвозмездной денежной ссуды и бесплатного
приобретения товара, в то время как крестьяне не получали необходимого.
Поэтому вполне объяснимо, что крестьяне, не доверяя кооперации, лишь
формально числились пайщиками потребительских обществ.
Неудовлетворенность крестьянского населения работой кооперации
проявлялась в его пассивном участии в деятельности обществ и
игнорировании выборных мероприятий.

Целям повышения активности крестьян служили собрания пайщиков
потребительских кооперативов. Однако крестьянское население негативно
восприняло попытку партийных работников использовать их для проведения
разного рода агитационно-пропагандистских мероприятий, таких как
собраний бедноты, женщин и др.

В условиях НЭП развитие потребительской кооперации не успевало за
развитием села и трансформацией крестьянского сознания. Изменения в
экономике в начале 1920-х годов способствовали усилению дифференциации
сельского населения и росту числа зажиточных крестьян. Протекционистская
политика советской власти в отношении бедняков, проводимая посредством
потребительской кооперации, призванной защищать их, предоставляя паевые
льготы, усиливала социальную дифференциацию села и недоверие к
кооперации. В крестьянском сознании, основанном на общинном опыте,
сформировалось твердое представление, что хозяйственный успех
гарантирован только тому объединению, члены которого несут взаимную
моральную и материальную ответственность. Немалая часть крестьян
считала, что льготами бедняку не помочь, это только способствует его
разложению, а вот расплачиваться за них приходится зажиточным и
середнякам. В условиях НЭП именно зажиточные крестьяне и часть
середняков стали опорой и гарантией экономического подъема. Поэтому
потребительские кооперативы нуждались в таких пайщиках и их капитале. Но
государственная политика, направленная на «очищение» ЕПО (единых
потребительских обществ), удаление зажиточных крестьян из состава
правлений потребительских обществ и привлечение бедняцкого населения, не
имеющего возможности внесения пая, отталкивала от кооперации как
зажиточных крестьян, так и середняков.

Неоднозначное отношение крестьянского населения к потребительской
кооперации усиливалось тем, что кооперативные организации,
поддерживаемые государственными органами, вмешивались в деятельность
сельскохозяйственных обществ. В крестьянском восприятии роль
«потребиловок» ограничивалась снабженческо-сбытовой и торговой
деятельностью. Однако тот факт, что потребительские кооперативы
занимались проведением агрикультурных мероприятий (в том числе и
контрактации в конце 1920-х годов), составляя конкуренцию и без того
слабым сельскохозяйственным обществам, вызывал недоумение и недоверие со
стороны крестьян.

К числу факторов, вызывающих неоднозначную оценку кооперации в
крестьянской среде, следует также отнести отсутствие у нее четкого
статуса в начале 1920-х годов и подчинение продовольственным органам, в
первую очередь Наркомпроду, безраздельно распоряжавшемуся произведенной
крестьянином сельскохозяйственной продукцией. [3]

Крестьянин мог доверять только стабильно развивающейся и, что самое
главное, хозяйственно и экономически самостоятельной организации, коей
потребительская кооперация не являлась.

Привлечение кооперативных организаций, наряду с продовольственными
органами, к изъятию хлебной продукции у крестьян формировало в их
сознании образ врага в лице потребительской кооперации. Кроме того,
использование круговой поруки, характерной для времен общины, при
проведении продовольственной разверстки, не отвечало интересам не только
зажиточного, но и среднего крестьянства.

Разрыв между декларируемыми принципами работы потребительской кооперации
и их реализацией на практике заставлял крестьян задуматься о
правильности и целесообразности кооперативной политики на селе, которая
во многих случаях проводилась без учета социально-экономических
особенностей. В ходе революций и войн начала ХХ века погибло много
взрослого мужского населения. И зачастую кормильцами больших
крестьянских семей становились подростки. Усилившееся бегство крестьян, в
том числе молодежи, в город заставил государство пересмотреть
кооперативную политику на селе и обратить особое внимание на привлечение
в кооперацию подрастающего поколения. Возрастные ограничения были
снижены с 18-ти до 16-ти лет. Но при этом молодые люди были лишены
права участвовать в управлении делами потребительского общества, что не
способствовало повышению их заинтересованности и активности.

Крестьяне, столкнувшись в начале 1920-х годов с тем, что посредством
кооперации советская власть пыталась решить не столько проблемы
сельского населения, сколько свои хозяйственно-экономические вопросы, не
видело эффективности от участия в деятельности кооперативных
организаций. Тем более что методы, используемые государством при
проведении кооперативной политики, носили административный и
насильственный характер. В сознании многих крестьян, особенно
зажиточных, вступление в кооперацию представлялось как признание
большевиков и политики советской власти.

Примечания

1. Куренышев А.А. Крестьянство и его организация в первой трети Х века. – М., 2000. – С. 182.

2. Давыдов А.Ю. Нелегальное снабжение российского населения и власть 1917-1921 г.г. – Спб., 2002. – С. 320.

3. ГАСК, ф.р-163, оп.1, д.340, л.106.