Вы здесь

    • You are here:
    • Главная > Память и забвение событий 30-40-ых гг. по устным воспоминаниям ставропольцев



Память и забвение событий 30-40-ых гг. по устным воспоминаниям ставропольцев

Стрекалова Елена Николаевна, кандидат исторических наук, доцент кафедры истории России исторического факультета Ставропольского Государственного университета, сотрудник Центра Новой локальной истории. Ставрополь, Россия.

Методы устной истории позволяют увидеть многообразие, многовариантность истории на локальном уровне в любом исследовательском поле, как городской так и сельской истории. Исследовательский проект «30-40-ые гг. в памяти ставропольцев», преследует цель проследить, каким образом старшее поколение ставропольцев репрезентирует свое прошлое, какие образы и дискурсы используются в этих репрезентациях. Значительный интерес представляет сочетание официального исторического дискурса с личным опытом, конструирование связи предвоенного, военного, послевоенного прошлого.
Проблемы передачи памяти через большие промежутки времени, периоды «тайной» или невыраженной памяти, забвения, «табуирования» прошлого особенно актуальны для нашей истории. Длительное время в отношении многих страниц истории нашей страны существовало «молчание». В этой форме отношения к прошлому не всегда было нежелание говорить о нем. Чаще эту ситуацию можно было квалифицировать как невозможность человека или группы людей говорить о своем прошлом. Более того, иногда молчание было единственным способом сохранения памяти.
Исследователи говорят о «принуждении» памяти в нашей истории, хотя такие периоды можно выделить и в истории других государств. «Принуждение» характеризуется давлением на память человека официальной истории. Советская историографии, как показывает современная историческая наука, была полна мифов и белых пятен. Общая, универсальная концепция коллективного прошлого народа не давала возможности помнить и говорить об индивидуальном опыте. Порой подобный опыт мог объединить, идентифицировать группы людей, но трагические страницы их памяти (например: раскулаченных, узников и т.д.) не вписывались в общегосударственный исторический контекст.
Соединение в исследовании 30-ых и 40-ых гг. оправдано не только хронологической последовательностью, но и тем, что испытание войной переживали люди, сформировавшиеся в предвоенное десятилетие. Как показали устные опросы, пережившие войну на фронте или в тылу, оценивали или переоценивали многие события своего детства и юности через призму Великой Отечественной войны. Память о событиях социально обусловлена и вне социального контекста не возможно понять складывание и сохранение индивидуальной памяти. Морис Хальбвакс замечал, что нет памяти без восприятия и индивидуальная память создается благодаря ее участию в процессах коммуникации. Память создается в отдельной личности исходя из ее принадлежности к социальной группе, начиная семьей и заканчивая религиозной и национальной общностью. Социальные группы создают, по его мнению, «референтационные рамки памяти», то есть значимость тех или иных событий [1]. Формирование и закрепление в общественном сознании советского общества значения Великой Отечественной войны стало, как представляется «референтационными рамками» для общественного сознания советского общества.
Методика, которой мы руководствовались – метод «нарративного интервью», разработанная немецкими исследователями, главным образом Габриэль Розенталь [2]. Однако методика соблюдалась не в полной мере, поскольку даже во время «основного повествования» о жизни иногда задавались вопросы, тем самым прерывался единый контекст собственного видения прошлого у информанта и в них вторгался интервьюер. Разработанная анкета с приблизительными вопросами должна была служить ориентиром для проводивших интервью о времени 30-40-ых гг. Опросам подвергались люди старшего поколения, участники войны, работники тыла, и люди, чье детство пришлось на военные годы.
Всех опрашиваемых, так или иначе, объединяла причастность к войне. Информанты понимали, что их военный опыт интересует нас более всего, и это обстоятельство сказывалось на содержании интервью. Актуализированным для информантов оказывался именно военный опыт. Интервью получались зачастую не биографическими, а полуструктурированными. Такой термин используют исследователи для квалификации интервью, в частности, в проекте «Блокада» В. Календарова [3].
Общая особенность, выявленная нами в воспоминаниях, заключается в том, что официальный дискурс более всего представлен в воспоминаниях ветеранов, ранее не раз выступавших перед различными (чаще всего учебными) аудиториями, либо активных участников ветеранского движения. Их воспоминания более всего вписаны в национальную, государственную историю. При повторении «память не остается неизменной» соглашусь с М. Хальбваксом [4]. Индивидуальные воспоминания у них спрессовались и были подменены неким идеальным, коллективным образом прошлого. И этот образ в их воспоминаниях, конечно, советский. Можно наблюдать дискурс 70-ых гг.- «Я вам сейчас все расскажу, и про восемь сталинских ударов». Для них характерно стремление показать ход боевых действий по карте, где и как разворачивались боевые действия, рассказать какое решение принимало командование, хотя сами информанты не имели к нему прямого отношения, были рядовыми.
Для участников боевых действий показ карты это еще и желание «быть правдивым». Для них это форма подтвердить истинность своих воспоминаний. Один рассказывая, сказал, «а вы смотрите по карте, не соврет ли дедушка». Желание представлять свои воспоминания как правду, связаны, наверное, с тем что они подтверждают их статус ветерана войны и подтверждают значимость событий войны в их жизни. Александр Т., например, после войны пошел учиться, у него удачно сложилась карьера, но во многом благодаря его службе в разведроте.
Исследование показывает, что самыми тяжелыми воспоминаниями являются период коллективизации и голодные 1932-33гг. Для большинства интервьюируемых (1921-26 гг. рождения) это был период очень тяжелого детства, у некоторых сиротства. Практически у всех в семьях кто-то умер от голода, чаще всего это были «старые и малые». По словам одного опрашиваемого, бабушка, присматривающая за детьми, умерла рядом с ним. У другого - из семерых детей в семье остался он один. Воспоминания наполнены болью потерь, памятью о выживании в детских домах. Евдокия Г., семья которой вымерла, вспоминает, как тщательно в детском доме собирали колоски. Даже те, у кого в семьях во время голода никто не умер, вспоминают это время тяжело.
Устные воспоминания дат возможность посмотреть на историю советской семьи. По воспоминаниям практически все семьи были многодетные, большие, Нас было «вось сынов», «нас было шестеро» и т.д. , а потом остался я один, мы с сестрой. Умирали и от различных инфекций, называют лихорадку. Жили впроголодь. Часто говорят о нищете. Говорят отдельными отрывочными фразами, переходят от описательности к констатации фактов, что свидетельствует о травматическом опыте. Один сказал: «о детстве вспомнить нечего, кроме голодных ночей и материных переживаний». Анна В. сказала, что раньше ведь как говорили «гормошечка с переборами, а детушки с переморами». Вместе с тем многие воспринимают этот период своей жизни как нечто данное «такое было время» .
Однако иногда после гнетущих воспоминаний о тяжелом детстве люди вспоминают с оптимизмом и блеском в глазах довоенные праздники, пионерское детство, поездку в летний лагерь, друзей. В воспоминаниях можно проследить отношение власти и общества, в частности через воспоминания о советских праздниках. Михаил Т. рассказал о детстве, как в его деревне в 30-ые гг., проходил праздник 7-ого ноября. Он сидел на плечах у отца, шел дождь, а люди шли, несли портреты и флаги. Говорят «…жили тяжело, но весело…», «… жилось до войны нелегко, но люди радовались жизни…».
Удивительно, что период оккупации и войны в сравнении с воспоминаниями о детстве представляется менее тяжелым. Представляется, что этому способствовали старший возраст, (в голодном детстве они чувствовали себя беспомощными), некоторый достигнутый уровень зрелости перед войной, всеобщий характер беды, оценка командованием военных заслуг (боевые награды), самооценка собственного военного опыта в последующем, сама победа.
При интервьюировании, когда информантсам выстраивает свой рассказ как единую конструкцию, становится ясно, какой опыт прошлых лет информант считает значимым. Для ставропольцев 1920-ых годов рождения таким опытом является война. В рассказе о жизни четко выделяется грань между довоенной жизнью и войной. В деревнях запомнились красноармейцы на лошадях с криком «Война! Война!» и плачь женщин по деревне. Представляется, что оценка значимости дня начала войны произошла позднее, с течением времени, когда стали видимыми и ясными масштабы трагедии. Большинство информантов представляют начало войны как «всеобщее горе», испытание, объединившее всех и служащее критерием идентификации поколения, пережившего войну.
Наблюдается особенность гендерного характера в воспоминаниях о начале войны. Женщины информанты больше говорят о переживании чувств, а мужчины описывают события и людей сообщивших им о начале войны.«Первое чувство – страх, да страх…охватил сразу», так говорила Клавдия К. В отличие от нее Иван К.сказал, что о начале войны он узнал рано утром 22 июня на рыбалке от соседа.
Рассказам о войне бывших участников боевых действий предшествует некий печальный итог войны для конкретной семьи. Возможно потому, что большинство опрошенных 1925-27 годов рождения призывались на фронт к середине, некоторые даже к концу войны. Они вспоминают о том, сколько в их семье уже погибло ко времени их призыва в армию или погибло вообще за годы войны. Вербализация травматического, экстремального опыта, его трансляция затруднена и поэтому они четко перечисляют, констатируют факты о похоронках, последних письмах, свидетельствах о без вести пропавших. Сухое перечисление событий для них возможность уйти от эмоционального переживания вновь боли утраты. Некоторые не могут сдержаться, как Александр Т. вспоминал, что « …уже в 1943г. и отца убило и двух старших Петра и Ивана… на них похоронки пришли. У Петра двое детишек осталось, а Иван он же на девять месяцев старше…мама нас через девять месяцев принесла ( плачет)».
Значительным представляется трансляция экзистенциального состояния, предчувствия беды или, наоборот, спасения. Акцентированность в воспоминаниях духовного состояния маркирует значимость этих переживаний. Духовность советского общества, воспитывающегося в духе официального атеизма и материализма, сквозь устные воспоминания выглядит иначе. А.П. вспоминает, как мать сказала «заберут тебя на фронт… ходики остановились. она верующая была, нас перекрестила. Потом еще помню говорит, ну точно заберут, два раза сова в окно стучалась… ( плачет)». Представляется, что образ матери в этих воспоминаниях, предшествующих описанию непосредственно военного опыта, не случаен. Мать связана с детством, пусть тяжелым и голодным, тем не менее, мирным, беззаботным временем, когда они так или иначе были под защитой родителей. В воспоминаниях людей, прошедших боевой путь, образ матери появляется и в связи с рассказом о том, как они остались живы. И.И. « Моя мать тоже похоронку получила, когда я в Челябинске в госпитале лежал. А когда меня увидела… упала без сознания».
В устных воспоминаниях наблюдается дегероизация войны. Значительное количество людей вспоминают о ней как о тяжелом времени и о тяжелом труде. «После начала войны в первые месяцы с четырех часов утра возили с мужиками гравий и лес, потом зимой копал окопы, а весной отправили сеять пшеницу, потом возили зерно». Тяжелая работа и экстремальные условия труда по сути ничем не отличались от предвоенной жизни, но в период войны она оценивалась как всеобщая работа для фронта. Можно предположить, что такая оценка работы в годы войны появилась уже в то время, характер всеобщего испытания объединял людей.
Устные свидетельства дают значительные возможности для изучения повседневности в годы войны. Чаше всего для многих война осталась в памяти как тяжелая работа, но кроме работы вспоминают развлечения: песни, танцы, гармошку, самогон. Для многих тяжелое время озарено любовью (две пары живут до сих пор вместе), настоящей дружбой. Человек на фронте предстает перед нами не только думающим о бое, о смерти, о победе, но и о бане. Многие вспоминают, что плохо кормили и в баню водили один - два раза в месяц.
Интервью свидетельствуют, как официальная историческая версия или свидетельства других людей вплетаются в индивидуальную память. Происходит так называемое «забвение источника» [5]. Благодаря исследованиям памяти известно, что человек может встраивать в историю своей жизни сведения, эпизоды и даже целые событийные ряды, происходящие не из его собственного опыта, а из совершенно иных источников: из учебников, из рассказов других людей, из романов, из документальных и художественных фильмов и т.д. Устные свидетельства дают возможность наблюдать «проработку прошлого». Согласимся с Теодором В. Адорно. понимающим под этим понятием желание подвести черту под прошлым и по возможности стереть его из памяти [6]. Забвение необходимо для стремящихся к примирению, стремящихся все забыть иногда все простить за давностью лет. Часть опрашиваемых этими аргументами мотивировали свое не желание рассказывать о голоде 1932-33гг.

Примечания

1. Хальбвакс М. Коллективная и историческая память//http://www.nz-online.ru/index.phtml; Ассман Я. Культурная память: Письмо, память о прошлом и политическая идентичность в высоких культурах древности / Пер. с нем. М.М. Сокольской. – М., 2004, С. 36-37.
2. Розенталь Г. Реконструкция рассказов о жизни: принципы отбора, которыми руководствуются рассказчики в биографических нарративных интервью. // Хрестоматия по устной истории.- СПб., 2003. С. 322-356.
3. Календарова В. «Расскажите мне о своей жизни»:сбор коллекциибиографических интевью со свидетелями блокадыи проблема вербального выражения травматического опыта. // Память о блокаде. Свидетельства очевидцев и историческое сознание общества: Материалы и исследования/ Под ред М.В. Лоскутовой. – М, 2006.С.201-203.
4. Хальбвакс М. Коллективная и историческая память//http://www.nz-online.ru/index.phtml; Ассман Я. Указ. соч. С. 36-44.
5. Вельцер Х. История, память и современность прошлого. Память как арена политической борьбы.// Неприкосновенный запас //http://www.nz-online.ru/index.phtml
6. Адорно Теодор В.// Неприкосновенный запас //http://www.nz-online.ru/index.phtml