Вы здесь

    • You are here:
    • Главная > Менталитет северокавказского крестьянства и политика большевиков на Северном Кавказе



Менталитет северокавказского крестьянства и политика большевиков на Северном Кавказе

В утверждении устойчивости своей власти большевики
использовали те инструменты режима, которые помогали им решить эту
задачу. Помимо диктатуры воздействие их на крестьянство было
многоплановым: через хозяйственную политику, народные традиции, религию,
учет психологических типов восприятия и поведения и др. Но характер
воздействия на массы, как на объект, был всё-таки политическим.
Большевики ставили задачу не только подчинения, но и активизации и
социализации крестьянства, а также установление контроля над мотивацией и
управление его поведением.

На Северном Кавказе новая власть столкнулась с весьма специфичным
поведением местного крестьянства, адаптивными элементами его сознания,
продиктованными долгим пребыванием в полиэтничном регионе. Они
первоначально содействовали перенесению этой адаптивности и на новую
власть. Последняя не встретила ярко выраженного противостояния
крестьянства. Скорее оно проявлялось в молчаливом ожидании реальных
шагов большевиков.

Здесь крестьянство не имело единого социокультурного уклада,
существовали различные структуры крестьянского сословия. В регионе, где
практически отсутствовала община, в крестьянском сознании этих структур
преобладала экономическая рациональность в сочетании с приоритетом
крепкой государственной власти, господствовали индивидуалистические
черты – это делало противоречивой природу крестьянства, а, значит,
осложняло реализацию политических целей большевиков.

За долгие годы проживания в регионе его аграрное население выработало
свою трудовую этику – максималистское отношение к труду «с ориентацией
на достижение максимально возможного и выгодного результата в труде,
материального благополучия» [1].

Здесь, в «сельском» регионе, земля всегда была базовой величиной. Во все
времена существовала известная отстраненность регионального
общественного сознания от центра. Она усиливалась в периоды социальных
катастроф, что приводило к его «закрытости» и ослаблению общественных
связей. Это, в свою очередь, приводило к архаизации хозяйственной
культурной, общественной жизни. Поэтому к концу Гражданской войны
сельское хозяйство Северного Кавказа находилось в крайне тяжелом
положении. Глава статистического ведомства Северо-Кавказского края А.
Пономарев в 1925 г. писал: «Влияние революций и Гражданской войны
привело к тому, что произошло не только имущественное «поравнение»
крестьянства, но и общее обеднение его… Сжатие рынка толкало
крестьянство к натуральному хозяйству… Накопление в послереволюционной
деревне маломощных хозяйств ниже среднего уровня представляет наиболее
отличительную черту экономики современной деревни» [2]. Для Северного
Кавказа, имевшего до 1917 г., значительное количество средних и крупных
товарных хозяйств, такое положение было шагом назад.

Преобладающим в действиях крестьянской массы становилось
выжидательно-критическое отношение к происходящему и навязываемой извне
политике. Её нередко саботировали или отвергали.

Реакция крестьянства Северного Кавказа на политику большевиков была
адекватна условиям местного землепользования. На Северном Кавказе
общество не было столь сильно заражено иллюзией массового сознания в
виде идеи уравнительности, как в центральной России. Лозунг
уравнительного распределения земли здесь трактовался иначе, нежели в
центральных районах России. Он понимался малоземельным крестьянством –
иногородними и коренными – как уравнение с казачеством в решении
земельного вопроса. Сложность заключалась в том, что казачье
землевладение было общинным, но не частным, и проблема его конфискации
не ставилась так однозначно, как с частным землевладением.

Большевики вынуждены были вести двойственную политику на Северном
Кавказе. С одной стороны, их на это толкала необходимость гибкого
решения многих вопросов с целью удержания власти, с другой – потребность
максимального использования сельскохозяйственного потенциала региона
для обеспечения страны продовольствием.

В неказачьих районах Северного Кавказа в решении аграрного вопроса были
свои сложности и особенности. К примеру, в Ставропольской губернии, где
сильно было влияние эсеров и высок уровень товарности
сельскохозяйственного производства, трактовка земельного декрета не
могла быть однозначной [3]. В ряде уездов с декабря 1917 г. инициативно
проводилась национализация земель помещиков и зажиточных крестьян.
Привольненский совет, состоявший, в основном, из эсеров, принял решение
отобранную у помещиков Деминых и Худикова землю передать крестьянам за
выкуп. Здесь, в условиях капитализированного сельского хозяйства, в
отличие от центральной России, уважение к чужой собственности, да и
просто боязнь не приводили к массовым захватам земель. Но революционное
нетерпение бедных крестьян и иногородних приводило иногда к подобным
прецедентам. Декларативный характер декрета «О земле», апелляция
большевиков к творчеству масс, провоцировали самовольный передел земли,
«… всего переходящего к народу хозяйства» [4]. Настроения масс, давно
охваченных стремлением к переделу собственности, поначалу сыграли в
пользу большевиков. «Мы приобрели доверие со стороны крестьян одним
декретом, который уничтожит помещичью собственность», – писал Ленин [5].
Но при этом позже он признавал, что большевики «… победили потому, что
приняли не нашу аграрную программу, а эсеровскую и осуществили её на
практике. Наша победа в этом и заключалась, что мы осуществили
эсеровскую программу: вот в чем эта победа была так легка» [6]. На
Северном Кавказе идея социализации земли принималась даже зажиточными
крестьянами, казачеством и горцами. Но было немало сторонников частной
собственности.

Ставка большевиков на бедняцкие слои соответствовала их классовой
идеологии и, возможно, оправдывалась политически. Но она, в итоге,
делала ценности, свойственные беднякам, высшими, структурообразующими.
Это распространялось не только на экономическую, но и политическую,
социальную, культурную и иные сферы.

Спорные вопросы решались в пользу малоимущих. Предпочтительное
обеспечение малоимущих землей, техникой, семенами и прочим рождало
иждивенческие настроения, веру в справедливость и дозволенность
возмездия, классового реванша. В условиях недостатка ясных и подробных
инструкций из Центра имело место классовое творчество местных властей,
поощрявших подобную инициативу.

Кроме того, уравнительное распределение земли вело к росту численности
крестьянских хозяйств и их измельчению. Дробление хозяйств было
повсеместным явлениям, приводило к снижению их товарности. Оно больше
подорвало положение крестьянских низов, чем сокращение для зажиточных
возможности дальнейшего накопления. Первые потеряли возможность
дополнительного заработка, вторые в качестве среднего крестьянина могли
переждать трудные времена. Такая ситуация могла стать угрозой
существующей власти, так как в перспективе народ отдал бы предпочтение
той власти, которая смогла бы обеспечить добровольный поворот масс от
потребления к накоплению.

В условиях относительно благополучного Северного Кавказа с развитым
товарным производством это содействовало росту антибольшевистских
настроений, усиливало оппозицию. В регионе ряд уездных земельных
комитетов противодействовали большевистским аграрным законам, уклоняясь
от процесса конфискации, пытаясь не допустить осуществления декрета
путем постановки земель на учет, оставляли их за прежними владельцами.
Для преодоления этого сопротивления большевики начали перевыборы
земельных комитетов. В соответствии с декретом «О земле»
распорядительными органами на местах для его осуществления должны были
стать уездные советы крестьянских депутатов [7]. Волостные же земельные
комитеты чаще становились на позицию новой власти и приступали к
реализации декрета, так как в них в значительной степени было
представлено среднее и бедное крестьянство, а также иногородние.
Непосредственная работа по реализации декрета возлагалась на волостные
земельные комитеты.

11.01.1918 г. СНК Ставропольской губернии принял решение о передаче всех
помещичьих, церковных, кабинетских и крупных частновладельческих земель
со всем живым и мертвым инвентарем в распоряжение уездных и волостных
комитетов. Они вместе с Советами брали земли на учет, разделяя их по
трудовой норме. С упразднением земства в феврале 1918 г. хозяйственными
делами в губернии стал заниматься исполнительный комитет Ставропольского
уездного совета.

Как и везде, практическое решение вопроса о земле было далеко от
требований властей. Конфискация и раздел земель носили далеко не всегда
упорядоченный характер. Уездные и губернские власти получали много жалоб
крестьян на несправедливый раздел земель. Мечта крестьянина о земле и
её реализация большевиками не совпадали. Нередко оказывалось, что лучшие
земли и большее их количество доставалось зажиточным и имущим.
Нарушались решения о сохранении в «целостности всех крупных
частнособственнических садов и виноградников, частновладельческих,
скотоводческих хозяйств». В селах Левокумском, Воронцово-Александровском
крестьяне требовали распределения запрещенных к этому земель, расхищали
конфискованный инвентарь, открыто заявляли о непризнании никакой
власти, кроме своей [8]. Из частных владений (здесь практически не было
помещичьих хозяйств) было конфисковано 836 121 дес. земли [9].

В селах Кугульта, Тугулукское, Безопасное, Бешпагир население самовольно
конфисковывало земли частновладельческих скотоводческих хозяйств и
выпасало свой скот на казенных и частновладельческих землях [10]. Это
укрепляло ещё одну конфликтную составляющую политики большевиков: между
коренным населением и бывшими инородцами. В итоге были урезаны права
инородцев. Они лишались возможности самостоятельно распоряжаться землей и
обеспечивались ею только под выпас скота и сенокос, но при этом имели
право на получение земли в соответствии с нормой. Попытка изменить тип
хозяйствования кочевых народов подрывала устоявшиеся связи и торговые
отношения с соседними селами, обрекая туркмен и ногайцев на голод.
Директивных указаний было недостаточно для того, чтобы изменить веками
сложившийся характер их деятельности [11].

Сокращение землевладений бывших инородцев происходило не только для
того, чтобы наделить землей проживающих рядом крестьян, но и для
ликвидации зажиточных, товарных скотоводческих хозяйств и хозяйств
землевладельцев.

Весна 1918 г. принесла на Северный Кавказ новую волну беженцев и
переселенцев. Этот процесс продолжался до 1921 года. Население Северного
Кавказа за годы революций и Гражданской войны увеличилось с 5,606 тыс. в
1916 г. до 5,664 тыс. в 1920 г. [12]. Прирост населения при условии
увеличения вывоза сельскохозяйственной продукции и недостатка земли
осложнял проблемы его обеспечения и порождал новые проблемы и
противоречия в регионе. Перемещение населения происходило не только с
севера на юг, но и внутри губернии: из городов в развитые в
сельскохозяйственном отношении волости и уезды. Все желающие должны были
наделяться землей, но нередко местные органы власти отказывали им в
этом. Это привносило новый элемент конфликтности в регионе. Мигранты
пополняли растущее число маргиналов. Сводки, собираемые разными
властными структурами, показывают рост преступности весной-летом 1918 г.
Лозунг «Грабь награбленное», сказанный когда-то лидерами большевиков,
отражал настроения разуверившегося в справедливости и не ощущающего
крепкой власти крестьянства. Подобные настроения привносились в деревню
не только мигрантами, но и дезертирами и фронтовиками, вернувшимися с
фронтов Первой мировой войны.

Декретом «О земле» и законом «О социализации земли» крестьянам
предоставлялось право выбора форм землепользования: подворная,
хуторская, общинная или артельная. Что было ближе среднестатистическому
северокавказскому крестьянину – коллективное или индивидуальное ведение
хозяйства? Модернизационные процессы конца XIX – начала XX вв. приводили
к формированию в его сознании индивидуалистических начал. При этом
имел место известный перенос традиционных форм общинной организации
социума на те территории, куда переезжали мигранты. Кроме того,
архаизирующее влияние Первой мировой войны и двух революций приводили к
усилению коллективистского элемента в общественной психологии
крестьянства. Таким образом, в крестьянском сознании одновременно
действовали общинные и индивидуалистические начала. Удержание власти
большевиками было возможно лишь при подавлении индивидуального начала в
крестьянском мировоззрении. Поэтому ст. 35 «Закона о социализации земли»
жестко определяла приоритеты землепользования. В ней говорилось, что
РСФСР «… в целях скорейшего достижения социализма оказывает всяческое
содействие (культурную и материальную помощь) общей обработке земли,
давая преимущество трудовому коммунистическому, артельному и
кооперативному хозяйствам перед единоличным» [13].

Во второй половине 1918 – 1919 годах последовало развитие идеи
коллективизма и были созданы чрезвычайные формы организации, как панацея
в борьбе с индивидуалистическими тенденциями в деревне [14]. Ещё в
октябре 1917 г. Ленин выдвинул идею перехода к единому всенародному
кооперативу. Это направление было одним из важнейших в экономической
политике советской власти в формировании новых общественных отношений на
селе. Она формировалась на базе дореволюционной кооперации. В декабре
1918 г. был образован идейный центр кооперации во главе с А. Чаяновым,
М. Кондратьевым, Н. Макаровым. В функционировании его органов было много
противоречий. Но население Северного Кавказа, зная кооперацию как
необходимое условие функционирования рыночных отношений, не принимало
идею усиления регулирующей роли государства, чаще поддерживая
независимую кооперацию.

Уничтожение и без того неразвитых собственнических инстинктов
крестьянина, фактически, стало частью раскрестьянивания. Без
собственности крестьянин становился наемным работником. Попытки
приближения крестьянина к пролетариям «ломали» экономическую и
психологическую основу крестьянской личности, нивелировали разницу в
положении, мировосприятии, функциях, которые крестьянство было призвано
решать в экономической структуре российского общества.

Предложенные новой властью формы организации сельскохозяйственного
производства были, с одной стороны, проявлением социальной инженерии, с
другой – отдавали дань привычной общинности жизни российского
крестьянства, консервируя архаичные формы его организации на новом, ином
уровне.

Ставропольская губерния была единственным регионом на Северном Кавказе,
где с января 1918 г. начали довольно активно организовываться
коллективные хозяйства. Весной 1918 г. здесь действовали десять коммун.
После получения от Наркомзема пятидесяти тысяч рублей для организации и
развития коммун Ставропольский губком организовал к лету 1918 г. коммуны
в большинстве волостей губернии. Эта работа проводилась вопреки
грабительским настроениям определенной части населения. В апреле 1918 г.
Ставропольский губернский Совет сообщал, что «сельское население
разоряет конфискованные капиталистические хозяйства. Весь инвентарь
распределили между всеми селами соответственно их нуждам в то время как
нужно было решать задачу сохранения конских заводов, овцеводческих и
скотоводческих хозяйств для образования общегубернского рассадника
лошадей и скота» [15].

Коммуны выполняли задачи не только хозяйственной единицы, но и
политической. Они проводили воспитательную и культурно-просветительскую
работу, решали вопросы выборов в местные органы власти. Работа в коммуне
позволяла компенсировать нехватку людей, скота, техники. К тому же в
ней упрощалось изъятие готового продукта. В коммунах использовались
принципы общинной взаимопомощи, но теперь при государственной поддержке.
Ко всему прочему, коммуны формировали особый тип психологии
коллективизма, когда человек с общинным стереотипом адаптации считал
себя не обладателем прав и обязанностей, а только представителем
субъекта права – коллектива. К тому же коммуны объединяли, как правило,
представителей бедных слоев и хозяйство носило, в значительной мере,
натуральный характер. Поэтому оно не могло выступать в качестве образца
мощных производительных сил и в структуре сельскохозяйственного
производства региона не заняло значительного места.

К лету 1918 г. помещичье, удельное, монастырское, казенное, а нередко и
единоличное землевладение зажиточных крестьян было ликвидировано. Но
недостаток земель не был преодолен. К тому же потребительский, но не
товарный характер новых хозяйств не создавал условий для разрешения
продовольственной проблемы, остро стоявшей в России со времен мировой
войны. Обострившийся к весне 1918 г. кризис и неспособность власти найти
экономические рычаги его предотвращения ставили под угрозу обеспечение
армии и удержание власти большевиками. По свидетельству заместителя
наркома продовольствия А. Свидерского в первые месяцы советской власти
не было выработано «определенного плана продовольственной деятельности»
[16].

На Северном Кавказе эта проблема была не столь острой, как в других
сельскохозяйственных районах страны. Но ситуация осложнялась постоянным
увеличением количества изымаемой сельскохозяйственной продукции,
направляемой на нужды голодных регионов и армии. Несмотря на то, что
большевики старались проводить продовольственную политику с учетом
региональных и национальных особенностей, это не ослабило остроту
вопроса регулирования производства и перераспределения продуктов
крестьянского труда. Государство, будучи собственником земли, лишь
номинально было владельцем хлеба. Его хозяином оставалось крестьянство и
государству нужно было формировать новый тип отношений с ним.

Руководство Ставропольской губернии, достаточно организованной в
хозяйственном отношении, еще в феврале 1918 г. заявило: «Существующая в
стране Гражданская война и недостаточно организованная власть народа
заставляет нашу губернию выступить самостоятельно и самой обеспечить
себе товары».Оно считало необходимым введение твердых цен, осуществление
хлебной монополии, реквизицию товаров, переправляемых в другие регионы.
Объективная потребность такой политики осознавалась на местах несколько
раньше, чем к этому пришло руководство страны.

Кроме того, основываясь на опыте дореволюционной кооперации,
Ставропольский Совнарком издал постановление, которое требовало в
обеспечении граждан товарами использовать кооперацию и потребительские
общества, изменив условия их деятельности, впредь до осуществления
организации в губернии общественных лавок. Это, как и многое другое в
хозяйственной политике ставропольских властей, говорило о приоритете в
их деятельности хозяйственных задач [17].

Но вести самостоятельную продовольственную политику в системе
экономических отношений, господствующих в стране, было сложно. В марте
1918 г. председатель Совнаркома аграрной губернии А. Пономарев сообщил
правительству о тяжелом положении со снабжением товарами и о решении
приступить к таковому при помощи обмена товаров на хлеб по твердым ценам
с 11-ю промышленными губерниями [18]. Власть эту инициативу поддержала.
Более того, такое решение содействовало ускорению введения хлебной
монополии. В условиях развала экономики Ленин настаивал на
государственной монополии на хлеб, введенной в марте 1917 г.,
обязательных твердых ценах на хлеб, его учет, контроль и
централизованное распределение. Декретом ВЦИК от 12.05.18 г. «О борьбе с
продовольственным кризисом» была подтверждена хлебная монополия. В
продолжение этого декрета последовал другой – «О недопущении повышения
установленных твердых цен на хлеб». В них были определены задачи
государства, как собственника всех средств производства, а также
продовольственной политики, борьбы со спекулянтами и мешочниками и
другое [19].

Учитывая важность южных сельскохозяйственных районов в системе
продовольственной политики, власть предлагала разные формы её
организации. Примером может служить Договор Московской областной
продовольственной комиссии и особо уполномоченных по продовольствию
Туркестана и Закавказья. Население губернии, объединяемое Московским
облпродкомом, вовлекалось «… для совместной работы» в одну общественную
организацию в рамках государственного плана снабжения голодающего
населения Туркестана, Закавказья, Владикавказа, Астрахани, Царицына,
Петровска, Дербента. Ставропольская губерния должна была сдать за
июнь-июль 1918 г. 4 500 000 пудов хлебных излишков [20]. Но с мая по
сентябрь 1918 г. главным образом из Ставропольской губернии было
отправлено 2 874 723 пудов хлеба. В обмен на хлеб она должна была
снабжаться предметами «широкой потребности». Товары, получаемые
губернией в обмен на продовольствие, должны были доставляться лишь в те
села, которые выполняли не менее двух третей причитавшегося с них
хлебного наряда [21].

Закон о хлебной монополии давал право местным губпродкомам определять
норму оставления продовольствия на еду и посев. Ставропольский
губисполком, предлагая в июне 1918 г. провести немедленный учет хлебных
продуктов у жителей села и обязать сдать излишки, регламентировал нормы,
предусмотренные для оставления хозяевам. Они устанавливались местными
губернскими продовольственными комиссиями с учетом количества членов
семьи, детей, нетрудоспособных, наемных работников, скота и прочее. Он
осуществлялся крайне непоследовательно. Городским жителям Ставропольской
губернии – рабочим и служащим должно было отпускаться по 1,25 пуда
зерна на душу в месяц, но норма почти не выполнялась. Особо строгой была
регламентация по скоту. В мае 1918 г. губернский комиссар
продовольствия и торговли установил твердые цены на хлебную продукцию и
все предметы первой необходимости [22].

В Ставропольской губернии выполнение закона о хлебной монополии и
обеспечении центра хлебом носило многоплановый характер. По-видимому,
сказывался опыт крепкого хозяйствования, сочетаемый с исполнительностью и
законопослушанием. Чтобы хлеб не остался неубранным, местные органы
активно «выбивали» технику для сельскохозяйственных работ, беспокоили
центральные органы власти требованием всего необходимого для успешной
работы по заготовкам. В распоряжение уездных Советов конфисковывались
озимые. Решались задачи сохранения овцеводства и кормовой базы. В июле
1918 г. на Первом съезде Советов Александровского уезда было принято
решение о продаже двух третей и сохранении одной трети продукции
овцеводства, сохранения мелких и крупных овцеводческих хозяйств. Для
несения охраны разных хранилищ в губернии выделяли особо надежные части
Ставропольской отдельной и 109 стрелковой бригады [23].

В целом, Ставрополье отличалось организованным отношением к хлебной
повинности. Изъятие хлеба планировалось в соответствии с подробной
инструкцией (в 16 страниц), где регламентировались учет и проверка
хлебных запасов, заготовка и приемка зерна, провоз, цены, денежные
операции и другое. Допускалась контролируемая местными органами работа
частных торговых фирм. Укрывающие хлебную продукцию объявлялись врагами
народа. Система контроля за ними предполагала половину стоимости
обнаруженного уплачивать тем, кто сообщал об укрывательстве. Подобного
рода материальная заинтересованность срабатывала лучше классового
инстинкта. При этом имели место случаи активного сопротивления
продовольственной политике. В отчетах местных властей о настроениях
населения приводилось немало подобных примеров. В том же Александровском
уезде крестьяне мешали вывозу собранного хлеба, деля его между
бедняками. Это усугублялось поведением продовольственных органов,
которые «…занимались грабежами и грозили крестьянам пулеметом.
Крестьянство запугано». И далее сообщалось: «Общественное настроение
крестьян Ставропольской губернии пассивно-равнодушное. Они сочувствуют
советской власти постольку, поскольку их не трогают» [24].

В целом законопослушное региональное в региональное крестьянство меняло
своё отношение к большевистской власти по мере ужесточения политики
последней, а также неадекватности применяемых большевиками мер природе
северокавказского крестьянства. Но не имея своих форм политической
организованности, достаточного уровня образования и культуры, оно
становилось потенциальным источником радикальных взрывов.

Сельская среда Северного Кавказа исследовалась достаточно, но нередко
для её изучения применялись исследовательские методики, используемые в
других регионах. Трактовка документов зачастую подгонялась под известные
каноны российской сельской истории, что не содействовало выявлению
особенностей крестьянского общественного сознания в регионе.
Исследование документов северокавказской аграрной истории должно вестись
одновременно с изучением ментальных признаков данного сословия. Только в
этом случае есть возможность приблизиться к реальной картине
функционирования крестьянского социума и реконструировать его
воздействие на протекание исторических процессов на Северном Кавказе.

Примечания

1. Этнокультурные проблемы Северного Кавказа:
социально-исторический аспект / Под ред. А.И. Шаповалова. Армавир:
Изд-во: АГПИ, 2001. С. 16.

2. ГАКК, ф.р.6, оп. 1, д. 204, л. 92.

3. Из газеты «Городская беднота» 11 ноября 1920 г. – См.: РГАСПИ, ф. 17, оп. 11, д. 87, л. 9 (приложение).

4. ГАСК, ф.р. 1919, оп. 1, д. 18, л. 24.

5. Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 35. С. 24-26, 27.

6. Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 35. С. 3.

7. Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 44. С. 30. Возникает вопрос о том, насколько большевики отражали интересы крестьянства.

8. ГАСК, ф.р. 397, оп. 1, д. 1, л. 4; Там же, ф. 37, оп. 1д. 61, л. 5.

9. ГАСК, ф.р. 397, оп. 1, д. 4, л. 38.

10. ГАСК, ф.р. 100, оп. 1, д. 1, л. 47; ф. 760, оп. 1, д. 584, л. 33.

11. ГАСК, ф.р. 397, оп. 1, д. 1, л. 30.

12. ГАСК, ф.р. 397, оп. 1, д. 1, л. 1; Там же, ф.р. 132, оп. 1, д. 13, л.27.

13. См. Пономарев А.А., Указ. соч. С. 10.

14. Декреты Советской власти. Т. 1. М., 1957. С. 54.

15. ГАСК, ф. 36, оп. 1, д. 68, л. 6; ГАРФ, ф. 478, оп. 1, д. 1, л. 90.

16. ГАСК, ф. 941, оп. 1, д. 1, л. 4.

17. Известия. 1918. 6 сентября.

18. ГАСК, ф.р. 52, оп. 1, д. 3, л. 15.

19. ГАСК, ф.р. 2573, оп. 1, д. 5, л. 6.

20. Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 43. С. 54.

21. ГАСК, ф. 3225, оп. 1, д. 1, л. 1; Там же, ф. 2576, оп. 1, д. 3, л. 7, 16.

22. ГАСК, ф.р. 2573, оп. 1, д. 19, л. 9.

23. ГАРФ, ф. 2046, оп. 12, д. 5, л. 53.

24. ГАРФ, ф. 2046, оп. 8, д. 34, л. 28-30.

25. ГАСК, ф. 951, оп. 1, д. 4, л. 1; ф. 951, оп. 1, д. 6, л. 1.

26. ГАСК, ф. 2618, оп. 1, д. 2, л. 41.