Вы здесь

    • You are here:
    • Главная > К вопросу о хозяйственной и культурной адаптации российского населения на Северном Кавказе в конце XVIII - начале XIX вв.



К вопросу о хозяйственной и культурной адаптации российского населения на Северном Кавказе в конце XVIII - начале XIX вв.

"История России есть история страны, которая колонизируется, области колонизации расширяются в ней вместе с государственной ее территорией"[1] - писал В.О. Ключевский. Из центральных губерний, на различных этапах российской истории, население переселялось в Новороссию, на Кавказ, за Волгу и далее за Каспийское море, за Урал в Сибирь, до берегов Тихого океана.
Политика российского правительства определялась настоятельной потребностью в заселении окраин, как способа упрочения в них русского господства. Ради этой цели правительством создавались линии укрепленных пунктов, служащих и средством обороны против еще не замеренных и не подчинившихся русской власти племен, и центрами административного и фискального управления окраин. Чтобы снабдить служилое население этих укрепленных пунктов продовольствием, правительство заботилось о создании на окраинных землях земледельческого населения.
Колонизация окраин российским населением происходила в разных формах, как в результате исторической самодеятельности крестьян и казаков, так и путем организуемых русской властью целенаправленных переселений.
На новых местах обитания переселенцы попадали под действие новых условий, "вытекавших как из физических особенностей новозанятого края, так и из новых внешних отношений, какие завязывались на новых местах". Эти местные особенности и отношения при каждом новом переселении народа передавали народной жизни "особое направление, особый склад и характер"[2].
Не составили исключения в этом отношении и российские переселенцы на Северном Кавказе. Здесь они также попадали в иные географические и природно-климатические условия. Особенности новой территории создавали постепенно и новые социальные и экономические порядки в быту колонистов.
Вопросы хозяйственной деятельности, культуры и быта российского населения в степном Предкавказье, в частности русских и украинских крестьян на Ставрополье, широко освещались в трудах исследователей региональной истории ХХ в.[3] Тем не менее, вопросам обустройства первых переселенцев конца XVIII - начала XIX вв. в новом крае, характеристике трудностей и проблем, с которыми они сталкивались в новых местах жительства должного внимания не уделялось.
Каким образом происходила этническая адаптация российских переселенцев к природной и социальной среде новых районов обитания, или, выражаясь языком современных работ по исторической этнологии, в чем заключалась специфика их "адаптационно-деятельностной модели"[4] и пойдет речь в данной статье. Подобное исследование, на наш взгляд весьма актуально - тем боле сейчас, когда проблема проживания русских в иноэтническом окружении становится все более острой в политическом отношении.
Значительным подспорьем для решения поставленного вопроса могут служить работы дореволюционных исследователей-краеведов по проблеме заселения региона в конце XVIII - начале XIX вв[5].
Колонизация Северного Кавказа, преимущественно степных районов Предкавказья, разными слоями российского населения стала постоянным элементом развития края в XVIII в. Военные победы России над Турцией обусловили отказ султана от претензий на покровительство целому ряду территорий в Предкавказье (Кабарда, правобережье Кубани и Терека). Они передавались России и становились объектом колонизации[6].
Необходимо отметить, что крестьянское заселение в конце XVIII - начале XIX в. ограничивалось в основном районом между Ставрополем и Моздоком. Плодороднейшие земли Прикубанья, отошедшие к России в 1783 г., были слабо заселены и освоены, на них имелось лишь несколько русских укреплений для отражения набегов закубанских горцев.
Переселялись государственные крестьяне в степи Предкавказья из различных губерний Российской империи: Харьковской, Курской, Пензенской, Азовской, Воронежской, Рязанской, Тульской, Калужской, Симбирской, Орловской, и др. [7]
Здесь переселившиеся крестьяне имели возможность получить довольно значительные душевые наделы земли, а зажиточная часть их - и арендовать дополнительные участки по очень низким ценам у соседних кочевых народов. В исследованиях дореволюционных авторов по колонизации Северного Кавказа, относительно наделения переселенцев землей отмечается следующее - "при занятии Кавказской линии всякий владел таким числом земель, каким кто хотел"[8].
В литературе, в качестве типичной, описывается следующая модель образования поселений. В каждом вновь образуемом селении располагались люди из разных мест и принадлежащие различным социальным категориям, с преобладанием однодворцев. По данным Г.Н. Прозрителева, они составили 50 % от общего числа переселившихся[9]. Связано это было с целенаправленной политикой правительства. Так как в рассматриваемый период "война на Кавказе и его колонизация российским населением шли рука-об-руку", правительство было заинтересовано в преобладании среди переселившихся "служилого элемента".
К 1784 г. из переселенцев было образовано 14 сел: Михайловка, Пелагиадское, Надежда, Высоцкое, Александрия, Благодарное, Покойное, Федоровка, Обильное, Незлобное, слободы Курская, Государственная, Прохладная, село Малка. Таким образом, был охвачен громадный район от р. Ташлы и Ставрополя до р. Терека и на восток до нижнего течения р. Кумы. Заселение этого района продолжалось и далее. К началу XIX в. было создано 47 сел с населением 67568 человек[10].
Особенностью новых поселений было значительное преобладание мужского населения, по сравнению с женским. В силу достаточно быстрого продвижения российской армии на юг правительство было заинтересовано в "подвижности" населения в регионе, поэтому переселение женщин ограничивалось. Так, по данным Г.Н. Прозрителева, в с. Пелагиадском на 1668 мужчин приходилось только 973 женщин, (т.е. соответственно - 66 и 34%), в с. Малка на 609 мужчин 110 женщин (т.е. соответственно - 85 и 15%)[11]. Если к гражданским переселенцам добавить еще военные части при крепостях, то получится значительное доминирование числа мужчин по сравнению с женским населением в новом крае[12].
Это обстоятельство способствовало возникновению крайне неравноценных браков по возрастам между мужчинами и женщинами. Обычным явлением на Северном Кавказе стали браки стариков с молодыми девушками, не достигшими и 16 лет.
К особенностям культурной адаптации первых переселенцев в регионе следует отнести и отсутствие у них возможности исполнения религиозных обрядов. "Отсутствие возможности исполнить самые необходимые христианские требы, как крещение и погребение, не говоря уже о церковных службах, - писал Г.Н. Прозрителев, - только усугубляли тяжелое положение первых переселенцев"[13].
Дело в том, что правительство и Св. Синод запрещали переселенцам строить православные церкви и иметь своих священнослужителей. Существовали, очевидно, опасения, что население не в силах будет поддерживать церкви и духовенства, а может быть и опасения за прочность приобретения края.
Только в результате усиленного ходатайства Саратовского и Кавказского генерал-губернатора П. С. Потемкина Св. Синод разрешил возводить храмы, но только в тех селах, в которых мужское население превышало 500 человек[14].
Массовые переселения на Северный Кавказ в конце XVIII в., при отсутствии даже точной карты Кавказского края, и слабости местной администрации "представлялось делом весьма затруднительным", сопровождалось "естественными промахами и ошибками", такими как самовольные поселения и захваты земель[15]. В связи с этим, переселенцы в новых краях были в большинстве случаев предоставлены сами себе, и успех предприятия зависел, в частности от их собственных умений и средств.
Жизнь на новых местах осложнялась целым рядом природно-климатических особенностей региона. Серьезной проблемой переселенцев был недостаток питьевой воды. "Продолжительная засуха, - отмечал Г.Н. Прозрителев, - уничтожила родники с хорошей водой и приходилось дорожить каждой лужицей, а это отражалось на здоровье и делало жизнь невыносимой"[16].
Лес, росший в изобилии во многих местах губернии, также выполнял роль негативного фактора. Поселенцы заметили, что заболевания лихорадкой стоят в связи с лесистыми местами. Это убеждение дало основание к истреблению леса, от которого во многих местах не осталось и кустарника. Вырубка шла без всякого порядка и осторожности и носила характер полного истребления. А это в свою очередь повело к уничтожению родников, обнажению песков, образованию оврагов и яров и ухудшению условий для посевов[17].
Тяжелое положение первых переселенцев усугублялось стихийными бедствиями: засухи, восточные суховеи, пыльные бури, налеты саранчи и др. Все это вело к неурожаям и голодовкам. К числу неурожайных лет относятся 1788, 1813, 1817, 1823, 1833, 1848 гг.[18]
Нередким явлением среди переселенцев были эпидемические заболевания, усугублявшиеся отсутствием медицинской помощи. На рубеже XVIII - XIX вв. из Большой Кабарды распространялась чума. Хотя поставлены были карантины чума проникла и на Ставрополье, где особенно разразилась в 1810 г.
Частым заболеванием переселенцев была лихорадка, которая особенно проявлялась в низинах при реках, заросших камышами. Примером тяжелого положения переселенцев может служить селение Покойное. По сведениям Г.Н. Прозрителева, благодаря разливам р. Кумы и комарам, тучами нападавшими из камышей, лихорадка сводила в могилу поселенцев и они умирали как мухи. Новые пришельцы находили только одни могилки. Само село стало называться "Покойницкое". С течением времени это название преобразовалось в Покойное, и первое мрачное значение этого слова забылось[19].
Трудно было обзаводиться поселенцам хозяйством и из-за набегов горцев. Как правило, возникающие селения окапывались рвом, ворота с закатом солнца закрывались, становилась стража, въезд и выезд воспрещались.
На поле для работ крестьянин должен был выезжать с ружьем и до заката приезжать в село. На ночлег в поле не оставались.
Но и эти меры не всегда помогали. Зачастую горцы нападали на селения, зажигали дома и сложенные скирды сена и соломы, убивали встречных, брали в плен, грабили скотину. В таких случаях на защиту гражданского населения выступали казаки. В случае набегов горцев тревога передавалась от поста к посту. Зажигали пучок соломы на высоком шесте. Казаки летели на защиту станицы или села от нападавших. В самом селении церковный колокол оповещал, что горцы напали на село. Жители гнали скот в камыши, прятались сами. Многие бежали в церковную ограду и через бойницы в стене ограды отстреливались от нападавших. В целом, вся надежда была на казаков, если они во время успеют прискакать на защиту с соседнего поста[20].
В таких условиях было не до хозяйственных работ, большее внимание необходимо было уделять безопасности. Поселенцы в первое время жили изо-дня в день и не обзаводились излишними запасами. В некоторых селах потребовалась выдача казенного пайка.
Тяжелые условия жизни, обусловленные неустроенностью нового края, постоянной военной обстановкой и опасностью подвергнуться разорительным набегам со стороны горцев вызывали недовольство среди переселенцев. Некоторые из них стремились вернуться на прежние места жительства или уйти в другие районы страны[21].
При этом поражает упорство оставшихся, которые не смотря на целый ряд вышеперечисленных трудностей, отстаивали свое право жить на понравившейся им земле и переходили к постепенному хозяйственному освоению региона.
В первое время российские переселенцы пользовались теми же привычными навыками ведения хозяйства, что и на прежних местах жительства. Однако новые условия настойчиво требовали видоизменения хозяйствования. Поколениями выработанные нормы крестьянской жизни, привычные орудия производства, хорошо усвоенный календарь сельскохозяйственных работ здесь приходилось менять и приспосабливаться к новым условиям. По данным С.А. Чекменева посевы здесь производились раньше, чем во внутренних губерниях России. Нарушения сроков приводило к большим потерям урожая. Обычная русская соха при поднятии тучного чернозема оказалась непригодной, поэтому была заменена на тяжелый украинский плуг. Лошади заменялись волами, которые запрягались в плуг по три-четыре и пять пар[22].
В конце XVIII - начале XIX вв. переселенцы все свое внимание обращают на разведение крупного рогатого скота и овец. Развитию скотоводства благоприятствовали природно-климатические особенности степного Предкавказья: громадное пространство земли, при незначительной ее населенности, сравнительно мягкий климат, что позволяло содержать скот почти круглый год на подножном корму. Скотоводство менее, чем земледелие зависело от неблагоприятных погодных условий, и потому надежнее обеспечивало крестьянское хозяйство.
При этом необходимо учитывать, что скотоводство предусматривает меньшие затраты труда по сравнению с земледелием. Это не маловажный факт, если учитывать постоянную занятость казачьего населения военной службой.
Скотоводство на Ставрополье носило экстенсивный характер. Большую часть года скот держали на подножном корму. Сена запасали мало, давали его только рабочему скоту и коровам с телятами, которых содержали в стойлах[23].
Отдавая предпочтение скотоводству, крестьянин сеял хлеб только для себя. Лишь со второй половины 40-х гг. XIX в., когда степное Предкавказье было включено в систему всероссийской торговли, земледелие становится главным занятием государственных крестьян[24].
Большие земельные просторы и редкая населенность обусловили систему земледелия. Вплоть до конца XIX в. в степных районах Предкавказья, в частности в Ставропольской губернии, использовалась залежно-переложная система земледелия[25].
Развитие зернового хозяйства происходило исключительно за счет расширения посевных площадей. Со стороны правительства принимались меры к снабжению Северного Кавказа семенами, но эти меры были обращены к помещикам. В первой половине XIX в. в регионе сложились образцовые помещичьи хозяйства, с современными земледельческими орудиями, выписанными из Москвы. Это хозяйства Кусакова, Реброва, Скаржинского, Фостикова[26]. Однако, помещичье землевладение не являлось доминирующим на территории степного Предкавказья на протяжении всего дореволюционного периода. Кроме того, не все помещики охотно откликались на призыв правительства совершенствовать технологию земледельческих работ.
Крестьяне на новые сельскохозяйственные культуры и технику смотрели как на "барские затеи" и в свое хозяйство не вводили[27].
В рассматриваемый период зерновое хозяйство велось в условиях беспорядочной эксплуатации земли. Слабая регламентация потоков переселенцев со стороны местной администрации приводила к полной неопределенности и произвольности прав землевладения. "В то время, - отмечается в Кратком историческом очерке постепенного заселения русскими Северного Кавказа, - ни одно селение не было формально обмежовано, планы на сельские дачи составлялись глазомерно и селения разграничивались между собою полюбовно"[28].
Законодательная регламентация земельных отношений и межевание земель стали производиться только в 60-70-х гг. XIX в. В этих условиях бытовало бессознательно-хищническое отношение к земле. Это проявлялось в следующем: удобрения в почву не вносились и она истощалась, безжалостно истреблялись леса там, где они были, что способствовало развитию засух и суховеев, ежегодная глубокая вспашка разрушала верхний плодородный слой почвы, а мощные степные ветры его периодически выдували[29].
О том, что в новых природно-климатических условиях требуется иная (почвозащитная) система обработки земель, не задумывался не только казак - воин на театрах Кавказской войны, но и вполне мирный крестьянин-земледелец.
В качестве сопоставления целесообразно отметить, что, когда несколько десятилетий спустя, в последней трети XIX в., в аналогичных природно-климатических условиях и на подобных же черноземах в южных округах Донской области обосновались немецкие земледельческие колонии, то в них относительно быстро вместо глубокой вспашки распространилось боронование земель, а после посева земля укатывалась легкими деревянными катками. Показательно и то, что соседствовавшие с немцами казаки и донские крестьяне, наблюдая все это, считали, что "немец" просто ленится пахать землю[30].
Залежно-переложная система земледелия во многом определяла неустойчивую и низкую урожайность зерновых культур в хозяйствах российских переселенцев, которая целиком зависела от климатических и почвенных условий. По данным С.А. Чекменева урожайность пшеницы, ржи, ячменя колебалась от "сам-друг" (т.е. собирали в два раза больше, чем сеяли зерна) до сам-11. Лишь к середине XIX в. урожайность зерновых на территории Предкавказья несколько стабилизировалась и не спускалась ниже сам - 4[31].
Немаловажной особенностью организации хозяйственной деятельности переселенцев была возросшая роль крестьянской общины. Последняя, в условиях слабой гражданской власти, организовывала и регламентировала все стороны жизни земледельцев.
В Предкавказье общинные традиции взаимопомощи и коллективизма проявлялись ярче и были суровой необходимостью при сооружении новых сел и распашке целины, при отражении набегов горцев.
В течение нескольких десятилетий при решении целого ряда вопросов землепользования, сбора и раскладки податей община руководствовалась обычным правом и традицией. Правила сбора податей были установлены на Ставрополье только в 1842 г., а размеры земельных владений общин оказались зафиксированы особыми "владенными грамотами" лишь в 70-80-х гг. XIX в.[32]
Важной функцией крестьянской общины, особенно на первых этапах колонизации края, был прием в свой состав новых переселенцев, что происходило по решению схода. Поскольку в конце XVIII - начале XIX вв. села еще имели значительные земельные наделы, приписка происходила без особых проблем, если не считать необходимости для каждого вновь принятого уплатить мирские сборы.
В заключение, остановимся на особенностях взаимоотношений российских переселенцев с местным населением степного Предкавказья. В работах по исторической этнологии, в которых рассматривается проблема адаптации переселенцев с психологической точки зрения, отмечается чрезвычайная интровертность русских колонистов, замкнутость в себе. Особенно это проявлялось там, где русский человек сталкивался с туземными народами, обладающими собственными развитой культурой и национальным чувством, как это было, например, в Закавказье. Когда же русские не наталкивались на обостренное национальное чувство, то между автохтонным населением и переселенцами складывались вполне дружественные взаимоотношения[33].
Хозяйственная деятельность российских переселенцев на территории Предкавказья оказывала весьма важное воздействие на местные народы. Наиболее заметным оно было на территории Ставрополья.
Усиленная распашка земель ограничивала возможности развития кочевого скотоводства. Однако плата за земли, арендуемые крестьянством у кочевников под луга и пастбища, под посевы технических культур, была немаловажной статьей доходов их общин.
Вместе с тем определенная часть кочевых сообществ стала переходить к оседлому образу жизни, поскольку возможности развития традиционного для них скотоводческого хозяйства становились все более ограниченными.
К середине XIX в. оседлый образ жизни и занятие земледелием, по данным авторов "Края нашего Ставрополья. Очерков истории", охватывало уже до 30% ногайцев. Наряду с яровыми хлебами они стали сеять и озимые[34].
Таким образом, особенности природной и социальной среды новой среды обитания привели к серьезным изменениям в экономическом и социальном облике российских переселенцев. Несмотря на все тяготы, связанные с обустройством на необжитых местах, переселившиеся крестьяне были в целом лучше обеспечены землей, что создавало более благоприятные условия для развития их хозяйства. Вся жизнь переселившихся крестьян менее регламентировалась царской администрацией, что обусловило большую самостоятельность общинной организации в решении всех вопросов крестьянского быта. В результате на юго-восточной окраине постепенно вырастала более зажиточная и более самодеятельная часть крестьянского населения России.

Примечания
1. Ключевский В.О. Русская история. Полный курс лекций в трех книгах. Кн. 1. М., 1993. С. 20.
2. Там же.
3. См. напр. Стащук Н.И. Заселение Ставрополья в конце XVIII в. // Материалы по изучению Ставропольского края. Вып. 4. Ставрополь, 1952; Чекменев С.А. Социально-экономическое развитие Ставрополья и Кубани в конце XVIII и в первой половине XIX века. Пятигорск, 1967; Невская Т.А., Чексенев С.А. Ставропольские крестьяне. Очерки хозяйства, культуры и быта. Ставрополь, 1994 и др.
4. См. напр. Лурье С.В. Историческая этнология. Учебное пособие для вузов. М., 1998.
5. Бентковский И. Материалы для истории колонизации Северного Кавказа. Заселение Кавказской области // Ставропольские губернские ведомости, 1883. № 37; Он же. Крепостная колонизация в бывшей Кавказской, ныне Ставропольской губернии. Ставрополь, б.г.; Прозрителев Г.Н. Первые русские поселения на Северном Кавказе и в нынешней Ставропольской губернии // Сборник сведений о Северном Кавказе. Ставрополь, 1912; Он же. Ставропольская губерния в историческом, хозяйственном и бытовом отношении. Ч. 2. Ставрополь, 1925 и др.
6. См. об этом История народов Северного Кавказа (конец XVIII в. - 1917 г.). М., 1988.
7. Прозрителев Г.Н. Первые русские поселения на Северном Кавказе и в нынешней Ставропольской губернии // Сборник сведений о Северном Кавказе. Ставрополь, 1912. С. 7.
8. См. напр. Краткий исторический очерк постепенного заселения русскими Северного Кавказа вообще, и Ставропольской губернии, в частности // Записки Кавказского отдела императорского Русского географического общества. Кн. 19. Тифлис, 1897. С. 97.
9. Прозрителев Г.Н. Первые русские поселения на Северном Кавказе… С. 8.
10. Там же. С. 10.
11. Там же. С. 11.
12. Преобладание мужского населения над женским сохранялось среди населения Предкавказья и в середине XIX в. С.А. Чекменев отмечал, что в 1849 г. в Ставрополе, Георгиевске и Пятигорске мужчин было в два и более раз больше, чем женщин. (См. об этом Чекменев С.А. Социально-экономическое развитие Ставрополья и Кубани в конце XVIII и в первой половине XIX века. Пятигорск, 1967)
13. Прозрителев Г.Н. Первые русские поселения на Северном Кавказе… С. 12.
14. См. об этом Гедеон, митрополит Ставропольский и Бакинский. История христианства на Северном Кавказе до и после присоединения его к России. Москва-Пятигорск, 1992.
15. Краткий исторический очерк постепенного заселения русскими Северного Кавказа вообще, и Ставропольской губернии, в частности. С. 98.
16. Прозрителев Г.Н. Ставропольская губерния в историческом, хозяйственном и бытовом отношении. Ч. 2. Ставрополь, 1925. С. 11.
17. Там же. С. 11 - 12.
18. Там же.
19. Там же. С. 7 - 8.
20. Там же.
21. См. об этом Чекменев С.А. Социально-экономическое развитие Ставрополья и Кубани в конце XVIII и в первой половине XIX века. Пятигорск, 1967.
22. Там же. С. 153 - 154.
23. Прозрителев Г.Н. Ставропольская губерния в историческом, хозяйственном и бытовом отношении. Ч. 2. Ставрополь, 1925. С. 13.
24. Невская Т.А., Чексенев С.А. Ставропольские крестьяне. Очерки хозяйства, культуры и быта. Ставрополь, 1994. С. 21.
25. Там же. С. 28.
26. Прозрителев Г.Н. Ставропольская губерния в историческом, хозяйственном и бытовом отношении. Ч. 2. Ставрополь, 1925. С. 22.
27. Там же.
28. Краткий исторический очерк постепенного заселения русскими Северного Кавказа вообще, и Ставропольской губернии, в частности. С. 97.
29. См. об этом История Дона и Северного Кавказа. Учебное пособие. / Под ред. А.И. Нарежного и Н.В. Самариной. Ростов-на-Дону, 2001.
30. Там же.
31. Чекменев С.А. Социально-экономическое развитие Ставрополья и Кубани в конце XVIII и в первой половине XIX века. Пятигорск, 1967. С. 155 - 156.
32. См. об этом. Невская Т.А., Чексенев С.А. Ставропольские крестьяне. Очерки хозяйства, культуры и быта. Ставрополь, 1994. С. 113.
33. Лурье С.В. Историческая этнология. Учебное пособие для вузов. М., 1998.
34. Край наш Ставрополье: Очерки истории / Науч. ред. Д.В. Кочура и В.П. Невская. Ставрополь, 1999. С. 103.