Вы здесь

    • You are here:
    • Главная > Изучение местного историописания в проблемном поле интеллектуальной истории российской провинции



Изучение местного историописания в проблемном поле интеллектуальной истории российской провинции

Преодолеть кризис односторонности исторического знания,
расширить пространство исторического исследования позволяет одна из
субдисциплин "новой исторической науки" - интеллектуальная история.
Профессиональные историки, работающие в этом исследовательском поле
стремятся освободиться от главной идеи модернистского сознания -
представления о "заданности" истории, как постепенном, неуклонном
движении от низших форм к высшим. Как утверждает Питер Бёрк: "Новая
история является умышленной реакцией против традиционной парадигмы"[1].

Интеллектуальная история не отрицая значимости традиционной истории,
ставит задачу осуществления исторического синтеза более высокого
порядка. Постмодернистская концепция истории стала прологом к решению
этой сложной задачи. Однако со временем она обнаружила свою
ограниченность. Значительная часть исследователей выразила опасение, что
уход от решения социально-значимых проблем и обращение профессионалов к
проблемам внутреннего развития, а также узкая специализация,
использование "нетрадиционных" методов исследования ведут к
депрофессионализации исторического знания и порождают кризис в
исторической науке.

"Кризисное состояние", переживаемое дисциплиной, на наш взгляд не
следует драматизировать. В этом смысле справедливым является
утверждение: "Внутренние изменения, переживаемые современной
исторической наукой вряд ли можно ограничивать понятием "кризис". Речь
скорее идёт о попытке понять смысл гуманитарной науки как органической
целостности"[2]. Кроме того, "смена ориентиров и правил игры в
профессиональном сообществе историков, главным образом связано с выбором
новых проблемных полей и установлением новой иерархии тем, которые
теперь оказались в центре и воспринимаются как особо актуальные и
значимые"[3].

Вместе с тем, следует отметить, что постмодернизм разрушив узкие рамки
традиционной истории, не смог избежать атомизации исторического знания.
Интеллектуальная история тоже допускает определенную "фрагментацию"
исторического знания, но при этом она его и объединяет посредством
анализа культурной реальности. Синтез исторического знания в
интеллектуальной истории достигается не путем конструирования глобальных
исторических схем, а созданием необходимой теоретической почвы для
будущих исторических изысканий на основе размывания границ исторической
науки до пределов междисциплинарного подхода. В этом случае,
"фрагментация" исторического знания превращается не в самоцель, а в
средство позволяющее использовать громадный потенциал смежных с историей
гуманитарных дисциплин для более полного постижения прошлого.

Так, важным дополнением к общим принципам анализа исторической
литературы является использование методов герменевтики, культурологи и
феноменологии. Они помогают приблизиться к пониманию чужого
исторического письма, выяснить позицию автора, как носителя
определенного типа мировоззрения, провести анализ его взаимодействия с
объектом исследования и источниками [4].

Междисциплинарность в изучении исторического нарратива оказывается
особенно плодотворна при использовании процедур новой интеллектуальной
истории, с помощью которых в исследовательском поле интеллектуальная
история российской провинции научно-образовательного центра "Новая
локальная история" исследуются продукты мыслительной деятельности
известных и забытых деятелей местной истории. Изучение трудов
северо-кавказских историописателей осуществляется посредством "глубокого
прочтения" исторического нарратива второй половины XIX - начала XXI вв.
Обращается внимание на методологический инструментарий авторов, работу
исследователей с источниками и интерпретации последних, включенность в
среду нормативного профессионального знания и т.д.

Представляет интерес устройство текстов, их содержание и формы, средства
выражения, семантика понятий, намерения авторов, своеобразие
риторических способов конструирования исторического нарратива,
религиозные, литературные, научные идеи, превратившиеся в метафоры и или
тропы. "Тропицизм" (tropisms) интеллектуальной истории, считает Алан
Меджилл, создает напряженность между интеллектуальной историей
(междисциплинарной) и традиционной историей, тексты, которой изучает
исследователь[5].

Признавая интертекстуальность любого текста (текст есть поглощение и
преобразование других текстов, он построен как "мозаика"[6]), мы
понимаем, что автор каждого исторического нарратива через дискурсивные
блоки стремился выразить себя и свое отношение к прошлой и современной
ему эпохам. А чтобы выяснить такое отношение мы должны понять автора.
Этого можно достичь только через диалог с исследователем. О
диалогическом познании авторов тестов много писал М.М. Бахтин и именно
его диалогический (dialogic) метод в исследовании исторического
нарратива использует современный американский историк Д. Лакапра. Для
концентрации внимания на самой процедуре понимания рассказчика (диалога с
ним), идентификации той области исторического нарратива, которая была
привнесена как практическая, выразительная или парадигматическая
конструкция и вступила с историей в конфликт, С.И. Маловичко применяет
метод "нарративного разделения" (narrative partitioning), практикуемый
сегодня в нарративной психологии[7].

В современной историографии и культурных исследованиях постулируется
понятие "колониальное знание", которое помогало европейцам доминировать
над всем миром экспортируя ему свою научную систему или регулируя ее с
туземными системами знаний[8]. Отношением историков модерна к "Своим"
(прогрессивным) и "Чужим" (отсталым) народам, "цивилизованным"
(civilized) и "диким" (savage) их представительницам все больше начинает
интересоваться и интеллектуальная история[9]. В этом контексте сейчас
проводятся исследования опыта отечественного историописания о народах
Востока, о совместном проживании и взаимном влиянии в сфере
политических, хозяйственных, бытовых, семейных и прочих отношениях
колонизировавших Северный Кавказ русских и местных народов[10].

Изучение работ северо-кавказских историописателей с позиций новой
интеллектуальной истории позволяет выявить особенности их конструкции,
влияние столичной дискурсивной практики на историческое письмо
провинциальных исследователей. Местные чиновники, журналисты, военные и
писатели, в силу своего воспитания и образования, смотрели на историю
коренных народов сквозь призму евроцентризма и давали соответствующую
оценку событиям прошлого и современности. Они твердо верили в
цивилизаторскую миссию России как европейского государства, несущего
плоды просвещения отсталым народам.

Последние черты исторического дискурса местных историописателей второй
половины XIX - начала XX в. были построены на общеевропейской
литературной традиции (метафора о "благородстве дикаря" и пр.) и
парадигматических конструкциях историзма ("первобытные"), ориентализма
("враждебные христианскому миру", "никакого внутреннего управления") и
пр. Так, характеризуя общественный строй горцев, Е. Д. Фелицин писал:
"Изолированные от близкого соприкосновения с другими цивилизованными
народами в горной труднодоступной местности западно-кавказские горцы в
течение двух с половиной тысячелетий сохранили в неприкосновенной
чистоте многие стороны примитивных человеческих обществ, каких теперь
уже нигде более в Европе не встречается"[11]. Эта же мысль находит свое
подтверждение и у П.П. Короленко: "У черкесских племен никакого
внутреннего управления не было, не было и городов, где могла бы
зарождаться хотя бы какая-нибудь общественная управа"[12].

В приведенных выше высказываниях (характерных и для иных исследователей)
о "недоразвитости" коренных народов Кавказа явно прослеживается влияние
столичной историографии. Например, уже Н.М. Карамзин проводил различие
между дикими и цивилизованными народами России. "Подобно Америке Россия
имеет своих Диких; подобно другим странам Европы являет плоды
долговременной гражданской жизни", - писал он[13].

Такой евроцентристский подход к объяснению истории народов порождал
противоречивые чувства и оценки событий у провинциальных
историописателей. С одной стороны, они оправдывают колониальную политику
властей, как например, П.П. Короленко, описывающий положение черкесов
после их покорения, утверждал, что они "под крепкой русской державой
спокойно живут и до сих пор в своих аулах между станциями закубанскиих
поселенцев - казаков, пользуясь поземельным довольствием и прочими
удобствами наравне с русскими…". Но вместе с тем, исследователей не
покидает ощущение несправедливости и тревога за судьбу описываемых
"диких" народов Кавказа.

Анализ текстов северокавказских историописателе позволил выявить не
только тревогу о современном состоянии горцев, но и иные черты. В
работах ряда местных исследователей (в отличие от столичных) проявлялась
озабоченность дальнейшими судьбами коренных народов Северного Кавказа,
"вымирания" местных народов. В историческом повествовании Е.Д. Фелицина
можно найти такие пронзительные строки: "Печальный факт совершающегося
на наших глазах вымирания горских племен внушает основательные описания,
что народ этот в недалеком будущем исчезнет окончательно, навсегда
оставшись не изученным, не разгаданным, как и вся его многовековая
история"[15]. Знаток истории и быта калмыков Я.П. Дуброва с сожалением
констатирует, что у "кочевников не было и нет в наличности - ни умения,
ни сил - не только для борьбы с всепоглощающим влиянием на них чуждого
им народа - но даже и для самозащиты" и далее выражает опасение, что
"самоё имя "калмык" сохранится только на страницах книг"[16].

Дискурс "исчезновения" все же не был доминирующим и встраивался в фон
оправдания российского колониального строительства[17]. Например,
исследователь истории ногайцев И.В. Бентковский объясняет их недоверие к
русским не политикой властей, а разрывом в уровне цивилизованности
народов. А решение проблемы находит в скорейшем переводе этого народа к
оседлому быту[18].

Можно отметить, что противоречивость суждений историописателей,
порождаемая евроцентристской парадигмой остается непреодолимой и при
исследовании аспектов социокультурного взаимодействия коренных народов
Кавказа с русскими переселенцами. Северокавказские исследователи
изначально постулируют превосходно славянских этносов над другими.
Известный отечественный ориенталист, председатель Кавказской
археологической комиссии А.П. Берже оценивает значение славян так: "…
Славянское племя по своему нравственному влиянию… есть главное".
Напротив, нравственным достоинством "туземных" народов, он давал иные
оценки. Его не смущает такие характеристики всего народа, как "жить и
воровать было для них одно и то же" (о черкесах), "черкес всегда был
жаден к деньгам", "ногайцы вообще вкрадчивы, скрытны и корыстолюбивы",
"все ногайцы ленивы"[19] и т.п. "Отсталым" народам был необходим пример
гражданственного устройства и быта, каким обладали европейцы, в том
числе и русские. Поэтому, объединяющей нацией, по мнению всех авторов,
были пришедшие на Кавказ славяне. Так, исследователь истории казачества
И. Попко отмечает, что "в способности применяться к чужим нравам и
обычаям русский человек никогда не имел недостатка"[20]. Тезис о
толерантном отношении русских к другим народам вполне вписывается в
национальный исторический нарратив о государственном строительстве,
концепцию расширения границ российского государства и успешного освоения
новых земель.

Таким образом, использование общих для современной гуманитаристики
подходов и методов, позволяет в рамках кросс-исторической области
научно-образовательного центра "Новая локальная история"
интеллектуальной истории российской провинции проводить
междисциплинарные исследования историографии Северного Кавказа. Выявлять
детерминированность исторических нарративов евроцентристскими и
местными национальными (в том числе краеведческими и казаковедческими)
традициями, их зависимость от российского метанарратива или радикальное
противостояние ему.

Примечания

1. Burke, Peter. Overture: the New History, its
Past and its Future // New Perspectives on Historical Writing / Ed. by
Peter Burke. 2nd edition. University Park, PA: Pennsylvania State Univ.
Pr., 2001. P.2.

2. Маловичко С.И., Булыгина Т.А. Современная историческая наука и
изучение локальной истории // Новая локальная история. Вып.1.
Ставрополь,2003. С. 6.

3. Кравцов В.Н. Трансформация оснований профессионализма исторического
знания в современном историографическом процессе // Образы
историографии. М.,2001. С.175.

4. Маловичко С.И. Отечественная историческая мысль XVIII в. о
возникновении и ранней социально-политической жизни древнерусского
города (от киевского "Синопсиса" до "Нестора" А.Л. Шлёцера).
Ставрополь,2001. С.10.

5. Megill, Allan. Intellectual History and History // Rethinking History. 2004. Vol.8. No.4. P. 549 - 557.

6. Kristeva, Julia. Word, dialogue, and the novel // The Kristeva reader
/ Ed. by T. Moi. New York: Columbia Univ. Pr.,1986. P.37.

7. Маловичко С.И. "Рациональные" процедуры произвольных фантазий в
отечественной рационалистической историографии // Ставропольский
альманах Общества интеллектуальной истории. Вып.3. Ставрополь,2003.
С.42.

8. Wagoner, Phillip B. Precolonial Intellectuals and the Production of
Colonial Knowledge // Comparative Studies in Society and History. 2003.
Vol.45. No.4. P.783-814.

9. Kontler, Laszlo. Beauty or Beast, or Monstrous Regiments? Robertson
and Burke on Women and the Public Scene // Modern Intellectual History.
2004. Vol.1. No.3. P.305-330.

10. Маловичко С.И., Шумакова Е.В. Евроцентристское историческое время
для "Другого": психологический дефицит отечественной универсальной и
провинциальной историографии // Пространство и время в восприятии
человека: историко-психологический аспект: Материалы XIV Международной
научной конференции, Санкт-Петербург 16 - 17 декабря 2003г.: В 2 ч. Ч.1.
СПб.,2003. С.24-27; Маловичко С.И., Соломянный В.Д. Коренные этносы
Северного Кавказа в евроцентристской отечественной историографии //
Ставропольский альманах Российского общества интеллектуальной истории.
Вып.6 (специальный). Ставрополь,2004. С.79-83.

11. Фелицин Е.Д. Черкесы-Адыге и западно-кавказские горцы: Материалы для
изучения горцев и принадлежащей им страны. Екатеринодар, 1884.
С.2.

12. Короленко П.П. Записки о черкесах:Материалы по истории Кубанской области. Екатеринодар,1908. С.9.

13. Карамзин Н.М. История государства российского.В 12 Т. Т.1. М.,1989. С.15.

14.Короленко П.П. Записки о черкесах.. С.79.

15Фелифин Е.Д. Черкесы-Адыге и западно-кавказские горцы. С.4.

16.Дуброва Я.П. Быт калмыков Ставропольской губернии до издания закона 15 марта 1892 года. Казань, 1898. С.5.

17. Соломянный В.Д. Исследователи Северного Кавказа о социокультурном
взаимодействии между коренными жителями и мигрировавшими
представителями восточнославянских этно сов // Новая локальная
итория. Вып.2. Ставрополь, 2004. С.243-250.

18.Бентковский И.В. Историко-статистическое обозрение
инородцев-магометан, кочующих в Ставропольской губернии. Ногайцы I.
Ставрополь, 1883. С.89.

19. Берже А.П. Живописный альбом народов России. СПб., 1880. С. 355-356, 375.

20. Попко И. Терские казаки стародавних времен. СПб., 1880. С.53.