Вы здесь

    • You are here:
    • Главная > Разрушение индивидуальных хозяйств как фактор изменений в традиционной картине мира крестьян (на примере Ставрополья)



Разрушение индивидуальных хозяйств как фактор изменений в традиционной картине мира крестьян (на примере Ставрополья)

История Российского крестьянства периода
исторических катаклизмов изучена достаточно хорошо. Однако механизм и
факторы изменения представлений крестьян в это время в рамках
отдельного региона требуют уточнения и углубления.

В этом аспекте представляет интерес влияние трансформации
хозяйственной жизни крестьян на их мировосприятие. Традиционная картина
мира ставропольских крестьян подвергалась деформации под влиянием
различных явлений. Среди них занимает свое место и противоречивый и
длительный процесс разрушения индивидуального крестьянского хозяйства.
Очевидно, что в этом существенную роль сыграли коллективизация и
практика колхозного строительства.

Надо учитывать при этом, что Ставрополье причислялось к зерновым районам
СССР, которым придавалось особенное значение в коллективизации. Районы,
поставлявшие хлеб и для внутреннего потребления, и для экспорта, имели
гораздо более низкие размеры хозяйственных посевных площадей, чем в
среднем по Союзу [1]. Это обстоятельство не могло устраивать
государство, т.к. не отвечало практическим потребностям форсированной
индустриализации страны. Это было одной из причин, по которым
коллективизация как постепенный и планомерный процесс [2] сменился
лихорадкой сплошной коллективизации.

Именно в этот период была предпринята попытка полной ликвидации
индивидуальных хозяйств. Методы убеждения, агитации и пропаганды больше и
больше подкреплялись администрированием, волевым нажимом. Характерной
чертой стало насильственное вовлечение индивидуальных крестьянских
хозяйств в колхоз. Вошедшие в коллективное хозяйство крестьяне
обязывались в срочном порядке обобществлять помимо орудий труда,
хозяйственных построек, посевов, сады, огороды, виноградники, часть
скота. Изменения традиционной картины мира крестьян коснулись, прежде
всего, их представлений о будущем. Разрушались представления о
крестьянской жизни как о нескончаемой смене одних и тех же циклов. Такой
раскол в крестьянское сознание внесли революция и Гражданская война.
НЭП посулил возвращение к прежнему жизненному ритму, к прежним
ценностям. Но коллективизация опять поставила перед традиционными
жителями вопрос о неизвестном будущем.

Удар по традиционным ценностям, по устоявшемуся укладу, а
главное, неуверенность в будущем вызывали колебания при решении вопроса о
вступлении в колхоз не только среди середняков, но и среди бедняцких
слоев крестьянского населения. В то же время две войны и революции
всколыхнули в крестьянской среде дремавшее бунтарство, проявлявшееся в
открытом недовольстве решениями правительства. Основная тяжесть этого
недовольства ложилась на представителей местной власти. Крестьяне бежали
из сел в город или в районы, менее охваченные коллективизацией.
Некоторые крестьяне, состоявшие в каких-либо религиозных сектах,
отправлялись за границу, в Америку [4].

Немалое влияние на сознание крестьян оказали насильственные
действия власти, которая, в отличие от старой власти, не терпела никаких
компромиссов. В ряде селений на общих крестьянских сходах местные
руководители заставляли крестьян при выборах в Советы единогласно
голосовать за кандидатуры, предложенные местной властью, а также
требовали стопроцентного вхождения в колхоз. В противном случае
крестьянское хозяйство подвергалось всякого рода экономическому и
административному третированию со стороны властных органов. Его,
например, могли отнести к кулацкому типу, со всеми вытекающими отсюда
последствиями, лишить строптивого хозяина избирательных прав [5].
Например, некоторые уполномоченные по коллективизации составляли
расписки примерно такого содержания: «...если не хочешь идти в колхоз,
то дай расписку о согласии выехать на Соловки» [6]. Это означало
сильнейший психологический стресс для крестьянина, который не проходил
бесследно для его традиционного мировосприятия.

Обращает на себя внимание, что часто, чтобы обеспечить хорошие
показатели коллективизации в районе, партийные, советские и
хозяйственные работники шли на прямой обман, давая не осуществимые на их
уровне обещания предоставить коллективным хозяйствам большие кредиты,
сельскохозяйственную технику, облегчить им планы хлебозаготовок,
ликвидировать задолженности государству. Это стимулировало процесс
коллективизации деревни, т.к. многие крестьяне, вступая в колхоз,
надеялись избавиться от хлебозаготовок. Впоследствии невыполнение этих
обещаний окончательно разрушало доверие крестьян к власти.

С другой стороны, мужицкая хитрость, осторожность
ставропольского крестьянина угрожала местным начальникам сорвать планы
коллективизации в регионе. Несмотря на обещания преимуществ колхозной
жизни, некоторые крестьяне заявляли властям, что им нужно время, чтобы
посмотреть, как работают колхозы, и тем самым более наглядно убедиться в
преимуществах последних. «Мы, конечно, не против сплошной
коллективизации, - говорили они, - но вступать в колхозы пока
воздержимся» [7]. Здесь сказывалось не столько искреннее желание
убедиться в преимуществах колхозного строя, сколько попытка избежать
колхоза, как малоэффективного и недолговечного эксперимента.

Обследование некоторых сельсоветов, предпринятое в конце 1929
года, показало низкую степень психологической готовности местного
населения к новой форме собственности и организации труда: «Тяги в
колхозы нет», «Вопрос о сплошной коллективизации прорабатывался, но
население отказывается идти в колхозы», «Настроение против колхозов –
общее, даже у бедноты» [8]. Среди ответов на вопрос об отношении к
коллективизации были и такие суровые заявления крестьян: «С голоду
сдохну, а не пойду в колхоз… на трактор ни копейки не дам» [9].
Крестьянин понимал, что красивые слова о колхозной жизни были только
проектом, а крепкий хозяин, которого большевики называли кулаком, был
практическим примером материального преуспевания, поэтому пользовался
большим авторитетом среди местного населения, как трудолюбивый, умный,
грамотный человек. Его голос имел особый вес в общине. Более слабые
хозяева не осмеивались ему перечить, потому что им могла понадобиться
его помощь, например, ссуда зерном в самые трудные месяцы перед новым
урожаем. Во времена невзгод крестьянину не к кому было обратиться, кроме
как к зажиточному односельчанину. С другой стороны, именно такой
крестьянин часто рождал зависть и злобу среди менее удачливых
односельчан, что было использовано властью при раскулачивании.

Что же касалось бедняков, то общественное мнение в деревне
делило их на тех, кто обеднел из-за несчастного стечения обстоятельств
(например, смерть главы семьи или гибель лошади, пожар и т.д.), и на
тех, кто был беден из-за глупости, неумения, пьянства, лености.
Крестьяне нередко досадовали и недоумевали по поводу того, что
большевики отдавали таким «лодырям» предпочтение перед хорошими,
работящими хозяевами, самостоятельно пробивающими себе дорогу в жизни. В
деревне видели также, что бедняки только за свою бедность, а не
природные таланты, получали значительные преимущества и льготы. Вот
какое письмо прислал в ЦК партии крестьянин, назвавший себя «бедным
середняком»: «Я имею лошадь, корову и 3 овцы, за это меня
беднота зовет буржуем, а никто не обсудит, сколько приходится середняку
работать, тяжелее, чем бедняку. Мне своего корму на содержание скота не
хватает, то я должен занимать у бедняков, за что я им землю обрабатываю.
А бедняцкое дело по- больше поспать… (Бедняк) идет стройно, чистенький,
штанишки, сапожки и рубашка по форме и фуражка, из под которой опрятно
волос торчит. Вдруг середняк побогаче меня – сапоги в грязи, голенища
перекосовурились, галкам ночлег, рубаха без пуговиц, наверное, еще в
воскресенье лицо умывал, которое напоминало вид его, - схватил махорку,
керосину и скорее домой, чтобы лошадь не была голодной. Бедняки – к
заведующему – одолжите папиросок на двугривенный. Тут же садится и
раскуривает. И думаю, какая привилегия есть, потом одумался, правда:
налогу нет, лошадь не тратит, словом, повинностей никаких. Что работает –
все на себя, а пашню я ему обработаю, но для меня обидно, что меня еще
буржуем называют» [10].

С другой стороны, было бы и ошибкой думать, будто классовые
конфликты в деревне целиком являлось выдумкой большевиков.
Вышеприведенное письмо свидетельствует о том, что сами крестьяне
зачастую отчетливо осознавали свою принадлежность к категории бедняков,
середняков или крепких хозяев. И каждый из перечисленных социальных
групп враждебно относился к представителям другой.

Колхозный строй менял те только хозяйственную повседневность
ставропольских крестьян, но трансформировал крестьянский образ жизни,
крестьянскую мораль. Инстинкт выживания, пропаганда новых классовых
ценностей, которые должны были заменить традиционные нормы, например,
семейные, прослеживаются в текстах газетной корреспонденции: «Я, Нина
Ивановна Скопцова (Изобильно-Тищенский район), объявляю в газету, что не
желаю жить с отцом, так как он выявился кулаком, а потому отрекаюсь от
отца и его семьи.

Я, Полонская Раиса Афанасьевна, ушла из дома своего
отца-лишенца еще в 1928 году и с того времени порвала всякую с ним связь
с тем, чтобы принять участие в общественно-полезном труде и новой жизни
трудящихся.

Я, Георгий Саловников, категорически отказываюсь от своей матери, так как она торговка и лишена избирательных прав.

Я, Львова Зоя Васильевна, 17 лет, не желаю жить в семье попа лишенца В. Львова, моего отца…»[11].

На наш взгляд такая этическая трансформация действовала на сельского
труженика губительнее, нежели экономическая. Отказ детей от своих
родителей означал не только разрыв между старыми и новыми
представлениями, но и активизацию низменных человеческих черт.

Наряду с негативным отношением к коллективизации, были и
сторонники этого дела. Например, крестьянка Сыщикова из села Нины
искренне заявляла: «Мой муж все время жил в батраках, голодал и
холодал, сидел на редьке с квасом, такой жизни мы не хотим, только в
колхозе мы можем улучшить свою жизнь»[12]. Их семья грядущие перемены на
селе принимала и поддерживала, являясь ярой сторонницей коллективной
формы организации труда. Крестьян привлекала льготная
партийно-государственная политика в снабжении колхозов и совхозов
машинами, тракторами, сельхозинвентарем. Начиная с 1928 года, продажа
сложных машин и сельхозинвентаря осуществлялась в первую очередь
бедняцко-середняцкой части населения, объединенной в разные виды
общественных хозяйств. Единоличным же хозяйствам, особенно
кулацким, предоставлялся, как правило, «избыточный» малоходкий инвентарь
за наличный расчет, что свидетельствует об экономическом давлении на
частника, об отсутствии поддержки индивидуального хозяйства.

Зачастую колхозы создавались коллективом родственников с той целью,
чтобы получить на льготных условиях тракторы и другие
сельскохозяйственные машины. Надо заметить, что производственная
деятельность подобных коллективных хозяйств порой была достаточно
эффективной. В селе Предтеченском Виноделенского района существовало
товарищество по совместной обработке земли «Хлебороб», которое состояло
из 14 хозяйств родственников. В 1928 году, на районной, а затем
окружной сельскохозяйственной выставках это товарищество получило первую
премию за культурное ведение хозяйства [13].

Надо отметить, что изменения в индивидуальном хозяйстве часто
расценивались государством и самими хозяевами по-разному. Власть
старалась регулировать социальный состав коллективных хозяйств согласно
классовому принципу. В реальности состав колхоза зависел от
экономического состояниях тех, кто был инициатором создания
коллективного хозяйства. Зажиточные подбирали только зажиточных,
середняки тянули к себе только середняков, а бедняки вербовали бедноту,
батраков. Колхозы, состоявшие из зажиточных хозяйств, особенно
отрицательно относились к вступлению в них бедноты [14]. Крестьяне
понимали равенство в коллективе, как равенство уровней хозяйственной
самостоятельности крестьянских семей, желавших объединиться в
производственном коллективе.

Стремясь придать коллективному хозяйству черты
социалистического коллективного производства, большевики направляли его
по пути плановости, укрупнения (так как крупное хозяйство легче было
проконтролировать, чем мелкое или индивидуальное), формирования
соответствующей формы и содержания. Крестьянское индивидуальное
хозяйство старалось «вжиться» в реальность коллективизации. Процесс этот
был сложный, противоречивый, замедленный, далеко не всегда и не во всем
совпадающий с планами государства. Вынужденное вступление
ставропольских крестьян в колхозы усилилось после принятия
«Постановления бюро Северо-Кавказского крайкома ВКП(б) о сплошной
коллективизации Северного Кавказа» от 27 ноября 1929 года [15].
Как указывалось в этом же постановлении, к этому
времени было коллективизировано только 25 % крестьянских хозяйств по
всему Северо-Кавказскому краю, а в каждом округе дело обстояло еще
сложнее. В колхоз шли от безвыходной ситуации: зажиточные из-за того,
что их могли выселить в любой момент; середняк, что задушат непосильными
налогами; бедняк, что терять нечего.

Эта спешка, администрирование приводили как к социальным конфликтам в
коллективном хозяйстве, так и к неустойчивости колхозов- гигантов.
Сплошная коллективизация набирала обороты. По сообщениям окружкомов и
обкомов, по селам и станицам идет обсуждение решений крайисполкома и
крайкома о сплошной коллективизации края (куда входило и Ставрополье и
Кубань). Интерес хлеборобов к этому решению исключительный, что
подтверждается чрезвычайно большой посещаемостью сельских собраний и
большой активностью на собраниях хлеборобской массы [17]. Такую
посещаемость можно объяснить тем, что крестьянам было интересно узнать,
что их ждет в будущем, что нужно отдать, а самое главное, что получит
сам крестьянин. Докладчики на собраниях получали сотни вопросов [18].

Гонка коллективизации и практика колхозной жизни приводила не
только к фактическому разорению хозяйственного уклада, но и к разрушению
семейного благополучия, переориентации крестьянского сознания.

Примечания

1. ХV съезд ВКП(б). Стенографический отчет. М.; Л., 1928. С. 768.

2. Власть Советов. 1928. 4 апреля. С. 2.

3. Мальцева Н. А. Очерки истории коллективизации на Ставрополье. СПб: изд-во Нестор, 2000. С. 14.

4. Там же. С. 71.

5. Там же.

6. ГАСК. Ф. 299. Оп. 1. Д. 1642. Л. 5.

7. Фицпатрик Шейла. Сталинские крестьяне. Социальная история Советской
России в 30-е годы: деревня. / Пер. с англ. М.: РОССПЭН, 2001. С. 53.

8. Чернопицкий П. Г. На великом переломе. Сельские советы Дона в период
подготовки и проведения массовой коллективизации (1928 – 1931 гг.).
Ростов н/Д, 1965, С. 91 – 92, 101.

9. ГАСК. Ф. 299. Оп. 1. Д. 1643. Л. 19.

10. Коммунист. 1990. №. 5. С. 80.

11. Власть Советов. 1930.

12. ГАСК. Ф. 299. Оп. 1. Д. 1642. Л. 141.

13. ГАСК. Ф. 602. Оп. 1. Д. 102. Л. 225.

14. ГАСК. Ф. 1272. Оп. 1. Д. 3. Л. 32 – 33.

15. Андреев А. А. Статьи и речи. Ростов н/Д, 1930. С. 227.

16. Коллективизация сельского хозяйства на Северном Кавказе (1927 – 1937 гг.). Документы и материалы. Краснодар, 1972. С. 191.

17. Коллективизация сельского хозяйства на Северном Кавказе (1927 – 1937 гг.). Документы и материалы. Краснодар, 1972. С. 223.

18. Там же.