Вы здесь

    • You are here:
    • Главная > Проблема взаимного влияния города и деревни в произведениях художественной литературы



Проблема взаимного влияния города и деревни в произведениях художественной литературы

Произведения художественной литературы служат одним из важных источников ознакомления с историческим прошлым. Эти произведения привлекаются как средство конкретизации социально-экономических процессов, типичных исторических фактов и явлений. Особенно уместно использование художественных произведений при изучении истории повседневности, быта, одежды, образа различных слоев населения города и деревни.
Городская «пиджачная» культура стала проникать в деревню еще с конца XIX в. Городские наряды и соответственно манеры поведения приносили в деревню сельские жители, работавшие в городах на фабриках, мастерских лавках или в богатых домах прислугой. Заимствование городской «пиджачной» культуры тревожило писателей и общественных деятелей, опасавшихся того, что это приведет к гибели истинной, глубоко народной культуры. К.С. Станиславский считал: «Народный костюм, такой разнообразный по губерниям и народностям, прекрасен; «спинджаки», кофты и платья из дешевых ситцев – уродство».1
В советское время перемены во внешнем виде жителей деревни происходили еще более стремительно в связи с изменением их социального статуса и общественного положения: работа в сельсовете, избрание делегатом съезда, назначение председателем комитета крестьянской взаимопомощи или секретарем комсомольской ячейки, селькором местной газеты и др. Для проведения ответственных мероприятий, общих собраний было принято одеваться в городское платье или пиджак, на ногах были не лапти и смазные сапоги, а штиблеты. Эти перемены нашли отражение в многочисленных частушках 1920-1930-х гг. Девушки на гуляньях пели о сшитых по моде белых, розовых кофточках, которые носили «под ремешок». С образованием колхозов появились такие частушки: «Раньше в лаптях ходила, / Над сохою гнулася./ Как в колхоз я поступила, / В сапоги обулася».
Как в городе, так и в деревне девушки-комсомолки носили красные косынки: «Записалась в комсомол, / Перед милым я форшу. / Куплю красненький платочек, / На головку повяжу». Помимо красной косынки признаком деловой женщины первых пятилеток в городе и на селе были строгие костюмы, белые блузки, чулки и туфли на ногах: «Я ботиночки надену, / Черненьки чулочки./ Я в Совете делегатка, / В красненьком платочке».2
Патриархальная одежда крестьян противоречила новому советскому быту. Город был носителем нового социалистического будущего: индустриализации, тяжелой промышленности, коллективного сознания рабочего класса. Деревня со своим мелкотоварным укладом, крестьянским хозяйством, индивидуальным сознанием единоличника противоречила принятым установкам на строительство плановой экономики. В городе выходцы из деревни стремились как можно быстрее изменить свою внешность, купить городской костюм, подстричься и т.п. Приверженность к крестьянской одежде вызывала недоумение у окружающих и подозрение у властей. Николай Клюев смолоду ходил мужицкой свитке и в сапогах. В 1931 г. Н.А. Клюева арестовали как классового врага только за то, что он был одет, как обычно: в белую домотканую рубаху с шелковым пояском, на голове - полотняный картуз, «борода навыпуск».3
Как свидетельствуют данные этнографических экспедиций, «в деревне Борщево Воронежской области еще перед войной молодые девушки в праздник носили рубахи, вышитые броккаровскими розами и украшенные ожерельем из нескольких ниток пестрых бус. Рубаха была заправлена в яркую, короткую юбку в сборку, а на голове - полушалок, который у каждой невесты было запасено не менее десяти. Замужние женщины носили поневы с такими же рубахами. Однако главным образом это были женщины и девушки, которые рано бросили учиться и работали в колхозе. Молодежь старших классов или окончившая в городе техникум такой одежды не носила. Происходило как бы внешнее расслоение на «деревенских» и «городских» среди жителей одной и той же деревни. А кому же хочется сознательно показать себя отсталым, хотя бы и внешне?»4
Описание одежды деревенских жителей можно найти во многих произведениях советских писателей, в том числе В.В. Липатова. В его повести «Еще до войны» празднично одетые обитатели глухой сибирской деревни Улым, вышедшие на берег реки Кеть, притока Оби, чтобы встретить и проводить пароход, выглядели так: «Девки, молодайки, женщины средних лет и некоторые старухи были одеты хорошо. На молодых - модные в то время крепдешиновые и креп-жоржетовые кофточки, юбки сатиновые или плисовые, многие имели цветные береты с заколками-бонбончиками. Женщины средних лет одевались в кофты с оборками, в юбки до щиколоток, головы туго повязывали платками с цветастыми бордюрами - васильки или на худой конец ромашки. Старухи одевались потеплее - в кацавейки из плиса и бархата, в длинные до земли юбки, а головы украсили полушалками с кистями. Мужчины и парни были в яловых сапогах, в длинных рубахах, перетянутых витыми шнурами. Мальчишки - в темных косоворотках, гладко причесаны; девчонки бегали в широких ситцевых платьишках, простоволосые и нешумные».
На праздничное гуляние по случаю уборки урожая в деревне Улым девушки надели белые кофты из домотканого полотна, вышитыми васильками и ромашками, черные широкие юбки. «Парни надели темные брюки, заправленные в начищенные до блеска сапоги, на плечах имели рубахи-косоворотки, подпоясанные витыми шнурами. Волосы у парней были расчесаны на пробор, у кудрявых на лоб свешивался кок, похожий на виноградную гроздь».5
В довоенный период советская легкая промышленность добилась определенных успехов в выпуске различных товаров широкого потребления, в том числе и некоторых видов тканей, в основном это были ситец, сатин, фланель, шерсть, бумазея др. Так, в 1940 г. на 1 душу населения (171 млн. человек) было произведено 16 метров хлопчатобумажных, 90 см шерстяных и 40 см шелковых тканей; меньше трех пар носков и чулок; одну пару кожаной обуви.6 В деревнях для шитья одежды использовали домотканое полотно. По образному выражению В.В.Липатова, сельские жители «на вельвет глядели как на чудо, а о шевиоте говорили как о лунных породах».
В 1930-е гг. в деревне и городе летом носили знаменитую обувь - брезентовые тапочки с белым верхом. «Верх у тапочек был брезентовый, широкий кант - резиновый. Когда тапочки пачкались, владелец разводил водой зубной порошок и, тщательно перемешав, щеткой покрывал брезент белой кашицей; после этого тапочки сушили, стряхивали лишний порошок и осторожно шли в них по улице, оберегаясь травы, чтобы не остались въедливые зеленые пятна». В городе парусиновые тапочки надевали, как правило, для занятий физкультурой и спортом, в деревне - в клуб или на посиделки.7
Большое влияние на моду советских людей 1930-х гг. оказывали герои популярных в то время кинофильмов. Ударницы фабричного производства и передовые колхозницы одевались как героини фильмов «Трактористы», «Богатая невеста», «Если завтра война», «Сердца четырех» и др. Если в будние дни девушка-трактористка ходила по деревне в замасленном комбинезоне, в сапогах, при окулярах на кожаной фуражке, то вечером на гулянье или в праздник наряжалась в длинное белое платье, перехваченное в талии лакированным поясом, на ногах - тапочки, а на плечах - цветная косынка. Вечерами девушки исполняли под гармонь песни «Три танкиста», «Катюша» и др. Городские танцы вытеснили старые народные пляски. У сельской и городской молодежи популярными были вальсы «На сопках Маньчжурии» и «Дунайские волны», танго «Утомленное солнце», фокстроты «Рио-Рита» и «У реки тянут сети рыбаки».
В 1930-е гг. сельская интеллигенция отличалась от остальных деревенских жителей. Профессия педагога была очень престижной: «Об учительской работе мечтали как о деле доступном только избранным». Внешний вид учителей также формировался под влиянием фильмов «Учитель», а затем и «Сельская учительница». Подражая героине Веры Марецкой, многие женщины носили черные сарафаны, белые блузки со строгими мужскими галстуками, туфли на низком каблуке. Зарплата сельской учительницы в то время была достаточно высокой, и она могла позволить себе покупать шляпы, шелковые кружевные сорочки, фильдеперсовые чулки, крепдешиновые и шерстяные платья. В повести В.В.Липатова «Еще до войны» сельская учительница Капитолина Алексеевна Жутикова в тяжелом шелковом платье с полувершковой брошью-камеей и красными сережками в ушах была «роскошна, величественна и монументальна, как конная статуя». Кроме этих городских нарядов у нее была еще и непонятная вещь - демисезонное пальто: «летом в нем жарко, зимой - холодно, для чего эта одежда – неизвестно».8
В послевоенный период люди жили надеждой на улучшение своего материального положения. Быстрыми темпами шло восстановление разрушенных городов, промышленных центров, а восстановление сельского хозяйства - медленными. Положение в аграрном секторе советской экономики оставалось тяжелым, это обстоятельство усугубило различие между городом и деревней, что нашло свое отражение на внешнем облике деревенских жителей. Как писал Ф.А. Абрамов, «страшно обносились люди во время войны!» Самой распространенной одеждой сельских жителей были сапоги, фуфайки, телогрейки. Такая одежда сельских жителей описывается во многих произведениях писателей-деревенщиков. В то же время в голодные годы тряпки были единственным товаром, «на который можно было достать хлеба». Поэтому многие женщины как Пелагея, героиня повести Ф.Абрамова, начали «обеими руками загребать мануфактуру, потому что думали: не ситец, не шелк в сундуки складывают, а саму жизнь. Сытые дни про запас».9
На протяжении многих лет была колхозники были поставлены в унизительное положение, когда они практически не получали денег по трудодням и в то же время должны были еще и платить государству налоги. Традиционная крестьянская бережливость усугублялась хронической нехваткой денег. Сельские жители не могли покупать промышленные товары также из-за плохого обеспечения или их полного отсутствия в магазинах сельпо, поэтому и выглядели они по сравнению с горожанами бедно и убого. Так, в повести А.Я. Яшина «В гостях у сына» ненавязчиво сравнивается внешний облик сына, жителя Москвы и его матери, приехавшей в столицу из глухой вологодской деревни: «На Никите Петровиче было темно-серое габардиновое пальто-реглан, мягкая, такая же темно-серая заграничная шляпа, ярко-желтые чехословацкие, ни разу ещё не чищенные ботинки; белый шелковый шарфик». Его мать Матрена Савельевна была в черном суконном пальто, из-под которого виднелся подол старинного домотканого сарафана, на голове - ситцевый платочек.10
А.Я. Яшин заметил то, что сельские жители, отправляясь с гостинцами в фанерных баулах «на города», на побывку к сынку или к дочери, одеты по-деревенски. Побывавшие в гостях у городских родственников колхозники выглядят иначе: в руках у них не самодельные фанерные баулы, а настоящие чемоданы, и сами приоделись - вместо ватников и затасканных полушубков на многих городские пальто, на головах добротные шерстяные шали, меховые шапки. А.Я. Яшин считал: «Мне, грешному, кажется, что, отправляясь «на города», мои земляки сознательно одеваются похуже прибедняются, чтобы вернее разжалобить своих «выбившихся в люди» родственников».11
Поездки сельских жителей в гости к городской родне стали излюбленной темой многих писателей-деревенщиков. Так, в рассказе В.И. Белова «Маникюр» говорится о том, как вологодская крестьянка ездила в Москву к брату, отставному полковнику. Женщина чувствует себя неловко среди городских жителей, стесняется идти в театр: «Куда меня такую растрёпу? Лучше уж дома держать, не показывать». Брат на радостях решил показать сестре всю Москву, сводил ее к парикмахеру и маникюрше, в магазины и ресторан, даже в гости к знакомому генералу, купил кофту, платье, модные туфли. Но в городе сестра из деревни «слова сказать не может, ступить боится. Надоело-то, еле выжила». И вскоре с полным чемоданом гостинцев поехала домой в деревню.12
Остатки народного костюма в повседневной одежде сельских жителей исчезли довольно быстро. Это было связано с наступлением городской моды, новых материалов, с повышением благосостояния. В 1970-1980-е гг. женщины в самых отдаленных селах и деревнях носили современные капроновые или шелковые платки, темные платья из штапеля обычной длины, а поверх - новые, из темной шерсти жакеты, как две капли похожие на мужские пиджаки. Дома в сундуках и чемоданах хранились старинные наряды, которые вынимались для показа, наверно, только для участников этнографических экспедиций. Зато какое это было богатство: разноцветные шелковые сарафаны, атласные шали, муаровые головные повязки, повойники с золотым шитьем жемчужные и янтарные ожерелья, старинные золотые серьги с бирюзой.13
В 1960-1970-е гг. предметы старины, крестьянская домашняя утварь стали перемещаться из деревни в город. Это явление было связано с тоской горожан, уехавших из родной деревни, ростом интереса к народному быту и отечественной истории, своим корням. Коллекционирование икон, самоваров, прялок, горшков было модным среди столичной интеллигенции. Так, А.Я. Яшин, побывав в родной деревне на Вологодчине, привез литые поддужные колокольчики, воркуны-бубенцы на кожаном конском ошейнике, прясницу столетней давности, плетеную веретеницу с веретенами, молотило березовое - цеп, валявшийся без надобности почти с начала коллективизации, два заплечных пестеря из березового лыка. Один пестерь был подарен К.Г. Паустовскому к его семидесятилетию, другой - знакомому поэту в день его свадьбы, и еще в придачу лапти собственного плетения. Все раздарил. Себе А.Я. Яшин оставил только берестяную солоницу, колокольцы да воркуны на кожаном ошейнике.14
Как видим, деревенские подарки в Москве оказались не менее приятными нежели городские гостинцы сельским жителям. Подражая столице, в других городах местная интеллигенция, также обустраивала свое жилище на крестьянский манер. В.М. Шукшин в рассказе «Мастер» описал квартиру одного писателя из областного центра, которому сельский столяр в современном городском доме оборудовал кабинет под деревенскую избу (писатель был из деревни, тосковал по родному). «На паркет настелили плах, обстругали их - и всё, даже не подкрасили. Стол тоже из досок сколотили, вдоль стен - лавки, в углу - лежак. На лежаке - никаких матрасов, никаких одеял... Лежат кошма и тулуп - и всё. Потолок паяльной лампой закоптили - вроде по-черному топится. Стены горбылем обшили...» Слушая рассказ о чудачествах писателя, сельские люди только головами качали: «Делать нечего дуракам».15
Из больших и малых городов мода на деревенское постепенно дошла и до сельской местности. Об этом рассказал В.В. Липатов, описав вечеринку учителей села Таежное, которая больше напоминала светский раут, который проходил в салоне-гостиной. «Обстановка гостиной напоминала финскую баню или крестьянскую курную избу - было ненужно много нестроганного дерева, на стенах висели серпы, лапти, косы, веретена, в углу стоял сноп пшеницы, а на одной из стен был нарисован зев русской печки, возле которого стояло помело и старый заржавевший ухват - все на несколько сантиметров длиннее и ярче, чем в пижонских домах Москвы. Другая стена комнаты была увешена иконами, которые собирались по сибирским деревням у старушек».16
Мода на старинные вещи, прялки, колеса от телег и кофейные мельницы, распространилась по всей стране, от Москвы до самых до окраин. Эстонский писатель Я.Раннап в одной своей повести с насмешкой рассказывал об учительнице, которая для украшения своей квартиры просила школьников принести хомут.17

Ирония писателей относительно моды горожан на крестьянскую утварь, непонимание этой моды со стороны сельских жителей отражали реальные проблемы взаимовлияния культуры города и деревни. Восприятие деревенского быта было только внешним, поверхностным, лубочным. На самом деле между городом и деревней по-прежнему существовали серьезные различия. Деревня стремилась к комфорту городской жизни. В середине 1960-х гг. А.Я. Яшин писал о том, что деревня ждет решения многих хозяйственных проблем на селе, строительства дорог, школ, больниц т.п. Деревня «ждет и жаждет ощутимого роста благосостояния, ждет магазинов, поражающих обилием продуктов, избытком умных книг, удобной, дешевой и вполне современной одеждой, ждет отличных фильмов... Непростительно игнорировать действительную жизнь народа».18 Думается, что эти слова не потеряли своей актуальности и сегодня.

Примечания

1 Цит. по: Кузнецов Ф.Ф. Самая кровная связь. Судьба деревни в современной прозе. М., 1977.С.54.
2 Частушки / Сост. Л.А. Астафьева. М., 1987. С.160-163.
3 Аннинский Л. Дед и Яр // Литературная газета. 2006. 19-25 июля. С.15.
4 Ефремова Л.К. С точки зрения города и деревни // Мода: за и против. Сборник. М., 1973.
С.232.
5 Липатов В.В. Еще до войны: Повести. Свердловск, 1987. С.14, 52.
6 Осокина Е.А. За фасадом «сталинского изобилия»: Распределение и рынок в снабжении населения в годы индустриализации: 1927-1941 гг. М., 1997. С.184.
7 Липатов В.В. Еще до войны:. С.28.
8 Там же. С.56, 77.
9 Абрамов Ф.А. Олешина изба. Архангельск,1976. С.85.
10 Яшин А.Я. Земляки: Повести, рассказы. М., 1989. С.16.
11 Там же. С.255.
12 Белов В.И. Диалог: Юмористические рассказы и повести. Петрозаводск, 1982. С.64-65.
13 Круглова О.В. Поморки // Научно-исследовательская работа в художественном музее: Сборник статей. Выпуск 1. Архангельск, 1998. С.143.
14 Яшин А.Я. Указ. Соч. С.289-290.
15 Шукшин В.М. Рассказы. Петрозаводск, 1983. С.68.
16 Липатов В.В. Повесть без названия, сюжета и конца... // Липатов В. Повести. М., 1985. С.118.
17 Раннап Я. Агу Сихвка говорит правду. Таллинн, 1974. С.57.
18 Цит. по: Кузнецов Ф.Ф. Указ.соч. С.36.