Вы здесь

    • You are here:
    • Главная > Исследования одного города в различных локусах национального исторического пространства



Исследования одного города в различных локусах национального исторического пространства

Сукина Людмила Борисовна – кандидат культурологии, зав. кафедрой гуманитарных наук НОУ Институт программных систем – «Университет города Переславля» (г. Переславль-Залесский Ярославской области). Область научных интересов – история русской культуры XVI-XVII вв., региональная и локальная история, источниковедение. Имеет более 100 опубликованных работ.

Занимаясь историей отдельных населенных пунктов, традиционное отечественное краеведение обычно исходит из своей, ставшей уже «классической», установки, что нет незначительных городов и сел, есть только более или менее удачные хронологические отрезки их прошлого. Об «удачных» периодах рассуждать довольно просто. Априорный посыл о величии и большом историческом значении данного города N в таком-то веке всегда можно подкрепить некоторым количеством заведомо неопровержимых фактов, извлеченных из различных источников соответствующего времени. С «неудачными» дело обстоит сложнее. В большинстве таких случаев городское историописание направляется в сторону выискивания ярких исторических фигур и отдельных событий, способных сыграть роль пресловутого «луча света» во мраке тусклой повседневности. Если и таковых не обнаруживается, то приходится, как в известном мультфильме, искать лучших среди худших, создавать мифологизированные образы «знатных земляков» и приводить «победную» социо-экономическую статистику. Так написано большинство региональных краеведческих учебников и историко-краеведческих обзоров[1]. В таком случае городское историописание вольно или невольно скатывается на стезю «антикварной истории», как ее квалифицировал Ф. Ницше[2]. Автор настоящей статьи сама оказалась в подобной методологической ситуации, когда перед ней возникла необходимость написания учебного пособия к элективному курсу «История и культура Переславского края», читаемому в местном негосударственном университете. Правда, тогда был выбран другой подход – представить городскую историю не в виде единого метарассказа, а как цикл отдельных очерков, затрагивающих только наиболее яркие и интересные периоды, легко вписывающиеся в «большую историю страны» [3], с которой студенты знакомились в курсе «Отечественная история», прослушанном ими в течение предыдущего семестра. Но такой вариант вполне возможный, как нам кажется, в дополнительном образовании или туристско-экскурсионном деле, не приемлем в исследовательской практике, которая не может быть сведена исключительно к описанию исторических казусов и примеров былого величия.
К сожалению, и в настоящее время исследования истории русских городов, проводимые силами научных коллективов и отдельных исследователей в регионах, в искреннем стремлении к научной объективности изложения и оценки исторических событий, строятся, в основном, по привычным хронологическим схемам, заимствованным из вузовских и школьных учебников истории. Большие усилия специалистов тратятся на то, чтобы «закрыть» цифрами и фактами тот или иной отрезок городской истории, пусть даже и не оказавший никакого влияния на будущее развитие региона. Полученная информация даже после публикации часто остается никем не востребованной, так как почти ничего не дает для лучшего понимания событий и феноменов прошлого и при этом не обладает качеством занимательности.
Между тем, этот недостаток городского историописания для отдельных провинциальных историков стал очевиден уже довольно давно. Он не был ими отрефлексирован на уровне «проблемы метода», но иногда прорывался на поверхность в исследованиях. Так, например, когда один из ярких историков-краеведов 1920-х -1930-х гг. М.И. Смирнов решил сменить жанр своих штудий по истории Переславля-Залесского и перешел от статей, путеводителей и справочников к созданию монографии о городе, заказанной ему издательством «Академия», то, фактически оказался в методологическом тупике. Его книга, законченная в черновом варианте в 1934 г., была издана только в 1996 г. [4]. Видимо, интуитивно чувствуя зыбкость теоретической почвы своего исследования, М.И. Смирнов осторожно определил его как «исторический очерк». Структура самого текста получилась рваной. Но, что примечательно, она выстроена не по принципу «школьной» хронологии. Внутренняя логика исследования потребовала от М.И. Смирнова встраивания отдельных периодов истории города в систему, как бы мы сейчас сказали, виртуальных географических, политических и культурных локусов. Рассказ о протогородском центре Клещин вписан в историю и географию заселения Верхневолжья угро-финскими и славянскими племенами. «Великий град Переяславль» рассматривается в контексте градостоительной политики в Северо-Восточной Руси Юрия Долгорукого и его прямых наследников. Последующая история города помещается в локус объединительной и централизаторской политики Москвы. Далее Переславль в книге М.И. Смирнова то оказывается на географической и политической оси событий Смуты начала XVII в., то в связке городов, претендующих на роль «колыбели русского флота» (Переславль-Архангельск-Воронеж-Азов). И только в тематических разделах, посвященных истории Переславля XVIII – начала XX вв. М.И. Смирнов сделал попытку выстроить некое подобие метарассказа. И именно эти части его повествования как раз и представляют собой критикуемую Ф. Ницше антикварную коллекцию мелких событий, подробностей и личностей, кажущихся заметными только на безликом фоне провинциальной обыденности уездного городка. Недаром одной из последних главок своей книги М.И. Смирнов дал характерное название «В захолустье». Любопытно, что пятнадцатилетняя история «советского районного города» Переславля уместилась у него на пяти страницах и, по существу, оказалась сведенной к общим фразам об успехах партийного и хозяйственного строительства. Нам не дано узнать, какие результаты могли иметь поиски М.И. Смирновым методов исследования и написания истории одного города, его творческая деятельность, как и многих других краеведов и историков русской провинции того времени, была прервана.
Современные исследования истории конкретного города по-прежнему тесно связаны с проблемой пространств, в которых протекала его жизнь в различные хронологические периоды, и границ этих пространств. Историю многих городов, особенно небольших и не слишком древних бывает трудно сопоставить с государственной историей страны - получается простое перечисление фактов в духе: «входил в состав», «участвовал», «включался» и т.п. И понимание подлинной исторической роли и значения такого города возможно только в контексте локальной истории. Локусы исторического бытия города могут многократно меняться на протяжении времени его существования. Это касается не только географических пространств, пространств административного деления территорий, но и пространств культурных, этнических и конфессиональных.
Продуктивными представляются исследования, связанные с административно-территориальной структурой государственного устройства. Это могут быть и сюжеты об исторической судьбе городов в рамках удельных и великих княжеств, губерний, провинций и уездов, которые могут существенно скорректировать наши представления о политическом, экономическом и культурном прошлом целых регионов, их бытии и контактах. Аспекты таких исследований также могут быть весьма разнообразны. Как пример хочется упомянуть недавнюю монографию Л.Д. Мазур, посвященную изучению развития планировки и объемно-пространственной структуры древнейших городов Владимирской земли с начала их основания в XI-XII вв. до екатерининских реформ включительно [5]. Исследовательница объединила эти города в историко-культурный локус по принципу их общей исторической судьбы (эволюция планировочных структур старых центров Владимира, Суздаля, Переславля-Залесского, Юрьева-Польского, Гороховца и Шуи завершилась в то время, когда все они входили в состав Владимирской губернии), отбросив в сторону несущественные для ее работы детали их административно-политической и территориальной принадлежности в разные исторические периоды.
С административным делением территорий далеко не всегда (если не сказать, почти никогда) не совпадают границы культурных, конфессиональных и этнических пространств. Культурные пространства образуются вокруг культурных центров, чье ощутимое влияние может распространяться далеко за пределы не только городов, уездов, но и княжеств, и губерний. Так, в XV-XVI вв. был весьма велик круг влияния столичной московской культуры. В XVII в. так же велико было значение художественной культуры крупных торговых городов Поволжья, проявившееся и в памятниках искусства Москвы. Этот историко-культурный локус исследователь иконного дела в императорской России О.Ю. Тарасов сумел вычленить даже в культуре XVIII-XIX вв.[6]. Распространение характерной для Поволжья иконописной культуры и связанных с ней традиций почитания икон приобрело устойчивый характер благодаря наличию связывающих города интенсивно использовавшихся торгово-транспортных путей. «Золотой треугольник», объединивший в одну культурную территорию Нижний Новгород, Кострому, Ярославль, Переславль-Залесский, Суздаль, Владимир, Палех и Иваново, сохранял единство художественного и экономического пространства жизни ремесленников-иконописцев, их заказчиков и потребителей их продукции до 1920-х гг.
Исследования конфессиональных локусов, в основном, связаны с изучением регионов распространения русского старообрядчества. Но здесь могут быть выделены и виртуальные пространства влияний различных епархий, чья религиозная жизнь, как в патриарший, так и в синодальный период нередко определялась особенностями не только общецерковной политики, но и комплексом взглядов и спецификой личности, возглавлявших их архиереев, авторитетом данной кафедры, ее древностью, политическим и материальным могуществом, спецификой почитания святынь и святых, силой традиции языческого прошлого населения. Границы епархий отличались от границ княжеств и уделов, позднее губерний, а также исторически сложившихся культурных территорий. Один и тот же город в разные периоды своей истории мог быть включен в пространства разных епархий. Так, уже не раз упоминавшийся нами Переславль-Залесский находился то в юрисдикции Владимирской епархии, то Ростовской митрополии, то сам был центром Переславской и Дмитровской епархии. В зависимости от этого менялись условия религиозной жизни населения города, степень его вовлеченности в вопросы религиозной политики, быта. Культурно-религиоведческий ракурс локальных исторических исследований постоянно присутствует в докладах ежегодной научной конференции «История и культура Ростовской земли», проводимой музеем заповедником «Ростовский кремль», активно занимающимся изучением прошлого Ростова Великого и его ближних и дальних окрестностей. Интересным опытом в этом отношении оказалась конференция «Ростовский Архиерейский дом и русская художественная культура второй половины XVII века, с последовавшей за ней публикацией материалов [7].
Практически неисследованными остаются мусульманский и иудейский конфессиональные локусы исконно русских территорий, хотя известно, что даже в небольших уездных городах Центральной России были, например, еврейские кварталы и улицы, еврейские кладбища, а также места компактного проживания мусульман.
То же самое, пожалуй, можно сказать и об этно-культурном локусе. Хорошо известны локально-исторические исследования касающиеся казачества и занимаемых им территорий, но угро-финский след в истории Верхневолжья и Волго-Окского междуречья интересует, в основном, только археологов, хотя остатки этой древней культуры до сих пор обнаруживаются этнографами и фольклористами. В более поздние времена, вплоть до второй половины XX в. на этих же территориях существовали места компактного проживания татар, чье присутствие в социумах расположенных здесь городов, сел и поселков объясняет некоторые черты своеобразия антропологических и культурных типов местных жителей. Исследование этой проблемы также может дать любопытный материал для размышлений над вопросами национальной и культурной идентичности городского населения центра России. Еще одна «терра инкогнита» локальной истории центральных регионов – миграционные процессы, имевшие место, как в русском Средневековье, так и в Новое и Новейшее время. Мы до сих пор, в сущности, почти ничего не знаем о том, как формировалось население старинных среднерусских городов, из кого оно состояло, как и куда перемещалось [8].
В последнее время стали развиваться исследования, которые можно, наверное, обозначить модным понятием «дорожная карта». Дороги, как пути физического экономического и духовного освоения пространства становятся предметом внимания локальной истории[9]. Судьба многих городов связана с той или иной дорожной сетью, водной или сухопутной. Выделяются центры ямской гоньбы и судоходства, крупные железнодорожные узлы, «столицы» бурлацкого промысла и т.п. Осмысление истории города через дорогу, его связи посредством ее с другими городами, регионами, странами, культурами дает возможность понимания условий и причин подъема или угасания тех или иных городов в определенные периоды их существования.
Конечно, пока наши рассуждения носят характер беглого обзора и благих пожеланий. Но поиск новых направлений и методов исследования истории отдельных городов в различных, в том числе и предложенных в данной статье, виртуальных локусах их расположения в контексте общенациональной истории, представляется нам назревшей необходимостью и должен продолжаться. Другого пути сделать региональную историю актуальным, востребованным в настоящем и будущем знанием, мы пока не видим.

Примечания

1. См., например: Сазоненко Т.В., Шалашов Е.В., Кобякова О.А. История Череповца. – Череповец, 1999; Панова В.И. История Воронежского края. – Воронеж, 2001.
2. Ницше Ф. О пользе и вреде истории для жизни // Ницше Ф. Сочинения: В 2 т. Т.1. – М., 1990. – С. 174-175. Сравнение краеведения с «антикварной» историей Ф. Ницше впервые проведено М.Ф. Румянцевой (Румянцева М.Ф. Локальная история в актуальном социокультурном пространстве // Ставрополь – врата Кавказа: история, экономика, культура, политика: Материалы Региональной научной конференции, посвященной 225-летию г. Ставрополя. – Ставрополь, 2002. – С. 28-34.
3. Сукина Л.Б. История и культура Переславского края. – Переславль-Залесский, 2002.
4. Смирнов М.И. Переславль-Залесский. Исторический очерк 1934 г. – Переславль-Залесский, 1996.
5. Мазур Л.Д. Русский город XI-XVIII вв. Владимирская земля. – М.,2006.
6. Тарасов О.Ю. Икона и благочестие. Очерки иконного дела в императорской России. – М.,1995.
7. Ростовский Архиерейский дом и русская художественная культура второй половины XVII века. – Ростов, 2006.
8. Поэтому большое, в том числе и методолгическое (хотя автор в предисловии и оговаривает заранее, что не претендует на такую роль), значение имеет недавнее исследование А.Б. Каменского, посвященное городу Бежецку XVIII в. (Каменский А.Б. Повседневность русских городских обывателей. Исторические анекдоты из провинциальной жизни XVIII века. – М.,2006). Вопроса миграции населения древнейших городов северо-востока касается в своей книге и археолог М.Е. Родина (Родина М.Е. Международные связи Северо-Восточной Руси в X-XIV вв. по материалам Ростова, Суздаля, Владимира и их округи. – Владимир, 2004.
9. Щепанская Т.Б. Культура дороги на Русском Севере // Русский Север: Ареалы и культурные традиции. – СПб.,1992. – С.102-106; Середа Н.В. Вводно-транспортная система в контексте локальной истории // Новая локальная история. Вып.1. – Ставрополь, 2003. – С.205-213 и др.