Вы здесь

    • You are here:
    • Главная > «Ментальная карта» в исследовательских практиках русских историков второй половины XIX в. в изучении истории России



«Ментальная карта» в исследовательских практиках русских историков второй половины XIX в. в изучении истории России

Власюк Оксана Андреевна, Аспирант кафедры отечественной истории Омского государственного педагогического университета, член РОИИ.

Современная научная ситуация характеризуется сменой методологических установок в исследовании, что отчетливо выразилось в формуле, которую высказал Берлинский историк географии Ганс-Дитрих Шульц: «пространства не существуют сами по себе, пространства создаются» [1], а как следствием поиском новых исследовательских практик в том числе и в исторической науке. Одним из таких инструментов, который начинает активно использоваться историческим сообществом при написании своих сочинений, является «ментальная карта».

Ментальную картографию географ Р. М. Доунз и психолог Д. Сти определяют как «абстрактное понятие, охватывающее те ментальные и духовные способности, которые дают нам возможность собирать, упорядочивать, хранить, вызывать из памяти и перерабатывать информацию об окружающем пространстве». Следовательно, ментальная карта - это «созданное человеком изображение части окружающего пространства. [...] Она отражает мир так, как его себе представляет человек, и может не быть верной. Искажения действительно очень вероятны» [2]. В понимании Ф. Шенка ментальная карта - это «созданное человеком изображение части окружающего пространства. [...] Она отражает мир так, как его себе представляет человек, и может не быть верной» [3]. Д.Н. Замятин отмечает, что «изучение мысленных карт помогает лучше оценить внутренние связи различных географических явлений, а так же понять социально - и культурно-географические особенности территории» [4].

Формирование ментальной карты в последнее время все активнее начинает рассматриваться в контексте формирования идентичности. Территориальная идентичность, по мнению С. Ковалевского, является «самым неподвижным, прочным стимулом идентичности» [5].

Проблема формирования идентичности России была актуальной и для второй половины XIX в. Этот период в истории России, с одной стороны, связан с процессом постоянного расширения ее пространства и освоением новых территорий. С непрерывной колонизацией русское историческое сообщество второй половины XIX в. связывало появление и закрепление в сознании людей новых пространств. С другой стороны, вторая половина XIX в. – период формирования профессиональных историков в России. В написании базовых курсов по истории отечества русские историки второй половины XIX в. усматривали воплощение самой идеи идентичности. Эту мысль высказал еще граф Йорк, отмечая, что «идентичность мыслится не просто как идея истории, но как сама история» [6].

В исторических сочинениях русского исторического сообщества второй половины XIX в. для осмысления окружающего пространства использовали такие интеллектуальные конструкты как «Север», «Юг», «Запад», «Восток», ,однако особый акцент делался на таких понятиях как «Европа», «Азия», «Западная Европа», «Восточная Европа». В «ментальной карте» русского исторического сообщества второй половины XIX активно используется дихотомия Европа – Азия. «Европа» и «Азия» как составляющие интеллектуального моделирования обладали конкретными координатами и точками отсчета, что является необходимым условием в процессе конструирования идентичности России.

С эпохой Просвещения, с процессом европеизации России в ментальной карте русских историков второй половины XIX в. появляется новый интеллектуальный конструкт «Европа». Европа, в отличие от Запада ассоциировалась с цивилизацией, культурой, наукой и т.д., от нее не исходило опасности. Угроза исходила от конкретных государств Европы, Европа же сама оставалась понятием нейтральным. Так, например С.М. Соловьев в труде, посвященном Александру I, описывает ситуацию в Европе, накануне войны 1812 г. таким образом: «В начале XIX-гo века Европа представляла удивительное на первый взгляд явление, бывшее результатом всей ее истории. Два крайние государства ее на континенте, Россия и Франция, не имевшие, по-видимому, никаких точек соприкосновения, стояли друг перед другом, готовые к борьбе» [7]. Европа фокусировалась в конкретных государствах, в их мощи и силе. С.М. Соловьев словами Н.П. Румянцева ярко охарактеризовал эту ситуацию «Единственная красивая сторона союза состоит в приобретении Молдавии и Валахии, а вы хотите отнять у нас эту возможность. Что мы будем отвечать, когда нас спросят, зачем мы не стояли за них крепко и как позволили лишить себя этой выгоды, когда мы терпим такие потери в войне с Англией? Не говорите о Европе - Европа ничего не скажет. Что такое Европа, где она? Вся Европа в нас с вами» [8]. В представлении русских историков второй половины XIX в. Европа превращается в очень сложный конструкт. В ментальной карте русских историков Европа представляет собой совокупность европейских государств. Вследствие этого, для русского исторического сообщества война с одной европейской страной, не означает изменение общего положительного отношения к Европе. Стремление многих государств войти в европейский мир, остро обозначило необходимость конкретизации этого конструкта.

Таким новым конструктом в ментальной карте русского исторического сообщества второй половины XIX в. явилась «Западная Европа», именно с ней в представлениях русских историков второй половины XIX в. ассоциировалась Европейская цивилизация. Эту мысль подтверждает Е.Ф. Шмурло в своем исследовании «Восток и Запад в русской истории», говоря о том, что Западная Европа «являлась символом культуры, развития, движения» [9]. Во второй половине XIX в. в ментальной карте русских историков актуализируется понятие «Восточная Европа», в контексте конструирования идентичности Западной Европы. К Восточной Европе, помимо России, относили Венгрию, Чехию, Польшу. В большинстве случаев, исследователями XVIII в., а потом и XIX в., как правило, понятие «Восточная Европа» большей частью употреблялось как синоним понятия «Россия». По мнению Ф.Б. Шенка, «такое словоупотребление отражало факт господства России над обширной территорией Польши» [10]. Идею деления Европы на Восточную и Западную выражал и С.М. Соловьев, он отмечал, что «Россия - есть Европа, но отличная, своеобразная, непохожая на Западную Европу. Россия – Европа, но восточная, деревянная» [11]. Русские историки второй половины XIX в., используя понятие «Восточная Европа», с одной стороны, отмечали, что таким образом Россия обладает всем набором характеристик, которые присущи Европе, однако, с другой стороны, она сохраняет свою уникальность и неповторимость.

Современный исследователь Л.Вульф обозначает, что Восточная Европа выступала переходным пространством между цивилизованной Западной Европой и варварским Востоком. Однако, четко фиксирует что «Восточная Европа вовсе не была антиподом цивилизации, не находилась в самой бездне варварства, но скорее помещалась на шкале сравнительной развитости, которая измеряла дистанцию между варварством и цивилизацией» [12]. Восточная Европа являлась конституирующим другим для формирования идентичности Западной Европы.

Азия как элемент ментальной карты и необходимый компонент в формировании идентичности Российского государства появился гораздо позже, но играл не менее важную роль в этом процессе. Долгое время Азия «присутствовала» и внутри русского государства. Этими «вкраплениями» были Казань и Астрахань, которые были не только основным препятствием дальнейшего продвижения русского населения на восток, но и являлись непосредственной угрозой для существования устоев русского государства. Включение Казанского и Астраханского ханств во внутреннее пространство государства привело к активизации колонизационного процесса. «Тщетно пытливым взором всматривались мы в открытый горизонт За Казанью и Астраханью тянулись те же степи…» [13]. С.М. Соловьев, характеризуя переписку императрицы Екатерины II и Вольтера, которую она вела во время своего путешествия по России, приводит пример письма, где Екатерина описывает свои впечатления по поводу Казани: «Вот я и в Азии; мне хотелось посмотреть ее собственными глазами» [14]. Даже описывая события XVIII в. русские историки изображают Казань как чужое и непринятое пространство.

Непрерывно передвигаясь с одной территории на другую, русское население достигло Уральских гор, которые в сочинениях русских историков второй половины XIX в. выступали не только рубежом между «своей» и «чужой» территорией, но и границей между Европой и Азией. Эту мысль в своем «Курсе русской истории» выражал В.О. Ключевский, заявляя, что «Уральский хребет, повторяем мы, отделяет Азию от Европы» [15].

В сочинениях русских историков второй половины XIX в. отмечалось, что за Уралом начиналась дикая и необузданная Степь, являющаяся составной частью Азии, которую Е.Ф. Шмурло в исследовании «Русская история в свете географической обстановки» описывал следующим образом: «подобно морю, тоже, как и оно, вечно волнующееся, непостоянная, неустойчивая…» [16], на территории которой «скитались разноплеменные варварские орды» [17]. Степь в представлении исторического сообщества «заключала в себе и важные исторические неудобства: вместе с дарами она несла мирному соседу едва ли не более бедствий. Она была вечной угрозой для Древней Руси и нередко становилась бичом для неё... Тысячелетнее и враждебное соседство с хищным степным азиатом - это такое обстоятельство, которое одно может покрыть не один европейский недочёт в русской исторической жизни» [18]. Близость этого «чужого» пространства к России приводило к использованию соответствующей лексики: дикая, пугающая, враждебная, ненавистная и т.д.

Представления об Азии русских историков второй половины XIX в. находили отражение в создании множества образов «магометанской Азии», «кочевой Азии», «средней Азии». Близость «магометанской Азии» к территории России приводила к непосредственному культурному взаимодействию и влиянию друг на друга. «Магометанская Азия» в сочинениях русских историков второй половины XIX в. предстает как «своя Азия», которая имела право на свою культурную самобытность. В отличие от «магометанской Азии» «кочевая Азия» ассоциировалась у историков второй половины XIX в. с угрозой, враждебностью, застоем и варварством, она выступала для исторического сообщества чуждой составляющей истории России, далекой и непринятой.

В сочинениях русских историков второй половины XIX в. доминировал образ кочевой Азии. Она представала не иначе как дикая и необузданная территория, таящая постоянную угрозу. Азия «не перестает высылать хищные орды, которые хотят жить на счет оседлого народонаселения» [19]. Эти представления органично соотносились с системой дуальных оппозиций, являющихся наследием эпохи Просвещения.

Постепенно в сочинениях русских историков второй половины XIX в. образы магометанской и кочевой Азии уступают место «Средней Азии». Средняя Азия – это территория Бухары, Хивы и Коканда. Присоединение этих пространств к территории России, по мнению Е.Ф. Шмурло: «обеспечили России господствующее положение в Средней Азии, и с этой поры борьба с азиатским Востоком в том значении, с каким она велась еще со времен Владимира Святого, Мстислава Удалого, Дмитрия Донского, отошла навсегда в область истории» [20].

Создание конструкта Азии приводило к оправданию подчинения этого варварского и дикого пространства Российским государством, продвижению русского населения на восток. Эту мысль выражал Д.А. Корсаков, считая, что «поступательное движение на восток великорусского племени представляло собой один из моментов многовековой борьбы Европы с Азией, которая составляет одно из важнейших явлений всемирной истории во всех фазах ее развития: в мире древнем, средневековом и новом» [21].

Акцентирование внимания русскими историками в сочинениях фактов борьбы России с Азией, постоянного с ней соперничества, постепенного продвижения русского народа на восток, должно было подвести мировое сообщество к мысли о просветительской миссии Российского государства по отношению к этой территории. Россия в представлениях русских историков выступала просветительским центром, и несла свое знание в Азию. Миссия России в Азии была исключительно цивилизаторская, просветительская и колонизаторская, и никакая иная. Ф.М. Достоевский по этому поводу отмечал, что «в Европе мы были приживальщики и рабы, а в Азию явимся господами. В Европе мы были татарами, а в Азии и мы европейцы. Миссия, миссия наша цивилизаторская в Азии подкупит наш дух и увлечет нас туда, только бы началось движение» [22].

Ментальная карта русских историков, в которой находили отражение об окружающем пространстве и причудливым образом переплетались образы Европы и Азии, представляет собой очень сложное интеллектуальное образование. Русское историческое сообщество второй половины XIX в. выстраивая иерархию окружающего пространства, используя определенную семантику и коннотацию, давая оценку территории, конструировало четкую ментальную карту. Используя такие конструкты как «Европа» и «Азия» русские историки пытались по-новому определить место России в этом пространстве. Конструируя новую идентичность в сочинениях, посвященных истории России через ее взаимоотношения с Европой и Азией, они обосновывали претензии России на статус европейского государства.

Примечания

1. Шульц Г.Д. Пространства существуют не сами по себе, а создаются: к вопросу о происхождении понятия «Центральная Европа» в немецкой историографии. Режим доступа. http://www.ifl-leipzig.com/fileadmin/daten/downloads/HOME/Publikationen/...
2. Шенк Ф.Б. Ментальные карты: конструирование географического пространства в Европе от эпохи  Просвещения до наших дней // Новое литературное обозрение. 2001. № 6 (52). С. 42
3. Там же.
4.Замятин Д.Н. Что можно прочесть по ментальным картам? // География. Еженедельное приложение к газете «Первое сентября». 1999. № 33. С. 14.
5. Ковалевский С. …… Гражданин мира или пленник территории? К проблеме идентичности современного человека: Сборник материалов второй ежегодной конференции в рамках исследовательского проекта «Локальные истории: научный, художественный и образовательный аспекты» Норильск, 2-5 ноября 2005. М.: Новое литературное обозрение, 2006. С. 313.
6.Емельянова С.И. Что такое идентичность, или история одного события. [Электронный ресурс]. - Режим доступа: http://virlib.eunnet.net/sofia/08-2005/text/0805.html
7.Соловьев С.М. Император Александр I. Политика и дипломатия. [Электронный ресурс].- Режим доступа: http://az.lib.ru/s/solowxew_sergej_mihajlowich/text_0170.shtml#003
8.Там же.
9.Шмурло Е.Ф. Восток и Запад в русской истории. Юрьев, 1895. С. 2.
10.Шенк Ф.Б. Ментальные карты: конструирование географического пространства в Европе от эпохи Просвещения до наших дней. [Электронный ресурс].- Режим доступа http://www.nlo.magazine.ru/philosoph/inostr/inostr31.htm
11.См. Соловьев С.М. Сочинения. В 18. М.: Мысль, 1991. Кн. VII. С. 45.
12. Вульф Л. Изобретая Восточную Европу: Карта цивилизации в сознании эпохи Просвещения. М., 2003. С. 47.
13.Шмурло Е.Ф. Восток и Запад в русской истории. Юрьев, 1895. С. 6.
14.Соловьев С.М. Указ. соч. Кн. XIV. С. 50.
15.Ключевский В.О. Сочинения в 9 т. М., 1987. Т. 1:Курс русской истории. С. 63.
16. ГАРФ. Ф. 5965. Оп. 1. Д. 31. Л. 52.
17. Соловьев С.М. Указ. соч. Кн. 1. С. 336.
18.Ключевский В.О. Указ. соч. С. 84.
19.Соловьев С.М. Указ. соч.Кн. 1. С .6.
20.Шмурло Е.Ф. История России IX – XX вв. М.: Вече, 2005. С. 368.
21. Цит. по: Алексеев В.В., Алексеева Е.В., Зубков К.И. Азиатская Россия в геополитической и цивилизационной динамике. XVI-XX века. М., 2004. С. 22.
22. Достоевский Ф.М.: Дневник писателя 1881 // Достоевский Ф.М. Полн. Собр. соч. в 30 т. Л., 1984. Т. 27. С. 36-37.