Вы здесь

    • You are here:
    • Главная > “Историография времени” и рождение проблемы хронотопа



“Историография времени” и рождение проблемы хронотопа

В декабре 2007 г. мы проводили интернет-конференцию, посвященную пространственным образам. В частности, отмечалось, что “культурный поворот” в историографии конца XX в. позволил многим историкам отказаться от предпочтительного внимания не только к известным датам, но и к самой периодизации, которая, по их мнению, становилась второстепенной по отношению к территориальности и пространству.

Действительно, как заметил немецкий историк Карл Шлёгель, с последней четверти XX в. исследователи актуализируют “утерю” вытесненного временем пространства в историографии. Традиционное историописание стало «историографией времени» и диагнозом такой практики письма истории (основанной на структуре национально-государственного исторического рассказа), по мнению Шлёгеля, стало “исчезновение пространства” во имя торжества времени. Однако напоминает ученый, история «происходит не только во времени (Zeit), но и в пространстве (Raum)”, поэтому, актуальную историографическую ситуацию, характеризующуюся “пространственным поворотом”, он назвал “возвращением пространства” (Wiederkehr des Raumes)[1].

Следует согласиться с мнением немецкого историка об исчезновении пространства в практике классической европейской историографии, но напомнить, что рефлексия о времени и пространстве, о темпоральности и пейзаже стала возможной в проблемных полях, так называемой, “новой исторической науки”. Как заметил Фредрик Джеймсон, постмодерн фрагментировал представления о пространстве, в результате чего произошло его смещение и распространение на темпоральное составляющее (spatialization of the temporal)[2].

Проблема времени всегда была доминирующей в классической европейской исторической науке. В период, когда европейские общества приучались использовать время в своих бытовых и хозяйственных нуждах, мыслители эпохи Просвещения актуализировали время, связав его “измеряемость” с самим человеком [3]. Появившаяся еще в позднее средневековье историческая хронология изучала существование единицы измерения времени и разрабатывала способы перевода дат на актуальную систему летосчисления, помогала историографии датировать события минувшего, устанавливать их последовательность, а затем и выстраивать причинно-следственные связи. Время стало фигурировать в исторических сочинениях в разных ипостасях: как инструмент анализа и как относительно самостоятельный объект [4]. С XVIII в. время “загоняли” в таблицы, которые рационально классифицировали, контролировали, упорядочивали знание и не случайно таблица предстала как техникой власти, так и процедурой познания [5]. Практика европейского образования дала возможность универсализировать представление о времени в культурных пространствах всей Европы и, мы видим, что далекий от исторической науки грамотный русский деревенский парень 1 января 1900 г. записал в своем дневнике: “Грустно. А ведь будет же начало 2000-го года? Люди насчитают (курсив мой. - С.М.)” [6].

Время в XVIII в. превращается не только в научную, но бытовую универсалию европейского сознания, становится определенной ценностью. Даже отход от “суетной”, полной “пышностей мирских” жизни в столице и переезд в село, желание “обрести здесь уединение совершенное” не останавливают князя А.Б. Куракина от предписаний строгой регламентации, которую он выразил так: “Хозяин... определяет утро каждого дня от семи часов до полудни для разных собственных его хозяйственных объездов, осмотров и упражнений; а вечер каждого дня от семи до десяти часов определяет он для уединенного своего чтения или письма”[7]. Сами “часы” становятся метафорой в тексте автобиографии изобретателя XVIII в. И.П. Кулибина. “Нижегородской купец Иван Кулибин из-детства обучался от своего отца торговать хлебным небольшим торгом и сидел в лавке мушнаго ряду, а между тем имел охоту смотреть колоколенные часы (здесь и далее курсив мой. – С.М.) и другия подобныя тому штуки, и как пришел в возраст до 17-ти лет, увидел в соседстве у свекра своего деревянные часы с большими дубовыми колесами…”, такими словами начинал он повествование о себе [8].

Прошлое настолько “упорядочивается” хронологией, что западному сознанию становится трудно мириться временным “хаосом” Востока, демонстрирующему неупорядоченность (для европейца) календарных систем и практики (не)восприятия линейности развития. Русский публицист А.Н. Молчанов с удивлением восклицает об Индии: “Хронология здесь… ничему не учит. На обширном пространстве Индии – не говоря уже о всем земном шаре – одновременно и рядом уживаются остатки столь древней старины, что разбор по старшинству не мыслим”[9]. Современнику Молчанова сразу бросается в глаза непрактичность жителей Средней Азии, которые не имеют привычного для любого европейца календаря. “Не пользуясь календарями, в которых точно определяется время новой луны, - пишет он, - туркестанцам приходится наблюдать [время поста в рамазан]… самым примитивным способом…”[10]

В то же самое время, хронология становится составной частью европейской культуры, на пространстве которой со второй половины XVIII в. уже трудно найти памятник, который бы четко не адресовал свое посвящение определенному времени. Мне представился любопытным пример того, как известный деятель русской культуры, ректор Академии Художеств И.П. Мартос в середине 20-х гг. XIX в. сумел оригинально соединить пространство и время в памятнике М.В. Ломоносову, проект которого сопроводил такими словами: “Ломоносов представлен мною на северном полушарии для означения, что он есть северный поэт. На полушарии награвировано имя Холмогор, места его рождения… Вензелевое на лире имя государыни императрицы Елизаветы Петровны означает, что Ломоносов был певец счастливого ея царствования”[11].

События во времени расставлялись в порядке приближения к современности и само время, укрепив свою линейность научностью, было направленно уже не к эсхатологическому концу (как в христианской исторической мысли), а к определенному этапу “неизбежного прогресса” или времени “социальной справедливости” (как в марксизме). Линейная эволюционная историчность учится управлять временем, выстраивая стадиальные этапы развития человечества в графиках и таблицах. “Дух времени” становится метафоричным отражением в тексте чувства “прогресса” и “современности”, становится хронотопом, который с уверенностью связывает с “развитым” центром (столицей), еще не вполне “окультуренное” провинциальное пространство. Именно это имеет в виду С.Т. Аксаков, написавший в первой половине XIX в.: “…следуя духу времени начинавшему пробиваться до границ таких губерний, где зимой частенько замерзает ртуть…”[12]

“Дух времени” формировал модернизационное сознание европейцев, которое постепенно распространялось с запада на восток Европы, в пределы Российской империи. Антропоцентрическое христианское сознание, переплетаясь с европейской наукой, усваивает определенное отношение к живой и неживой природе, создает отличную от восточного западную культурную универсалию роли человека как “венца творения”. Русский человек в традиции западного модернизационного сознания восклицал: “Оскудеют реки! стоит ли теперь об этом думать… Вешней воды, по которой у нас совершается главное судоходство, не в силах исчерпать никакое орошение…”[13]

Начало “современности” или “современного времени” приходится приблизительно на начало 1800-х гг. Настоящее после 1815 г. разрушило прошлое и история, теряющая свою прежнюю функцию magistra vitae, была воспринята как процесс постоянных потерь во времени [14]. Разрыв между “потерянным” прошлым и “современным временем” русский сенатор П.Г. Дивов воспринял как “оцепенение”, написав в дневнике: “Европейские государства, ошеломленные нашествием Наполеона, которому судьба благоприятствовала на поле битвы, вышли наконец из оцепенения, в которое их поверг властелин Франции”[15].

Конечно, “современность” - европейское чувство и оно иногда замещает хронологию там, где требовалось обеспечить обобщенную “сортировку” многообразного исторического и изменчивого социального опытов. Например, рассказчик из русских колонистов в Туркестане, демонстрируя мнимую чуждость “своего” локуса в “чужой” стране, определил рубеж наступления современного времени на территории, завоеванного Российской империей восточного города, фразой, в которой отсутствует точная дата. “Когда Ташкент начал уже принимать более или менее европейский вид…”, указал он [16]. Город, о котором идет речь, стал представлять два пространства одно туземное – экзотическое, где русские не селились и собственно привычное – русское, ими сконструированное и потому не оригинальное, так как там было все то, что вообще должно быть в европейском городе. Здесь современное время влилось в пространство, растеклось по нему и русский человек конца XIX в. писал: “Что касается до нового Ташкента, т.е. до той половины города, которая заселена русскими, то здесь вы встретите мало оригинального. Те же магазины, те же клубы, те же кафе, почтовые и другие конторы, канцелярия и проч.”[17]

Актуальный мир стал выступать точкой отсчета для всех видов исторической человеческой деятельности. Он представлялся “лучше” или “хуже”, чем прошлое, но все равно – “другим” по отношению к нему. Это чувство, выраженное фразой “было время” можно найти в размышлении русского сельского священника начала 80-х гг. XIX в., заметившего: “Ныне …нельзя даже облагодетельствовать какого-нибудь дикаря-башкира: заплати ему хоть целую полтину за десятину, и то начнут кричать в газетах: ‘башкир ограбили, землю у башкир отняли’… Все кричат: какие времена настали ныне! А как взглянешь на историю, то и увидишь, что когда-то много таких благодетелей бывало и в прежнее время! Было время, что отбивали не то, чтоб пустынные степи (у восточных народов. – С.М.), а целые населенные деревни, и полтин не платили, - и ничего”[18].

Если в обыденном сознании XVIII в. линейный ход времени мог представляется еще более или менее плавным “течением”, что демонстрируют воспоминания выходца из крестьянской среды Л.А. Травина [19], то уже в XIX в. в европейской литературе по отношению ко времени все чаще прибегают к метафорам “траектории” или “пути” и, не случайно, закончивший одноклассное училище, молодой сельский писарь в начале XX в. с тревогой писал: “Идет, идет, не останавливаясь время... А время идет, идет... 25 лет! Эх время идет! ‘Бежит, бежит быстротечное время’”[20], а в популярной комсомольской песне 20-х гг. XX в. пелось: “Наш паровоз, вперед лети! В Коммуне остановка…”

Идея неизбежного прогресса и все более и более упорядоченного и рационализированного настоящего позволяли европейскому человеку с уверенностью смотреть в “другое” будущее. Современность становилась этапом подготовки будущего, транзитным по отношению к нему периодом. В частности, будущий первый директор Петровской сельскохозяйственной академии (ныне РГАУ-МСХА имени К.А. Тимирязева) в 1857 г. говорил: “Судьбы России нам неизвестны, но все показывает, что она вступает на новую стезю…”[21] Как указывает современный историк Г. Бликс, это историческое темпоральное чувство было навеяно культурой романтизма или “отчеканено романтиками”. Оно характеризуется ощущением перехода от собственного упорядоченного времени к будущему периоду творческих преобразований [22]. Однако подобное чувство проявлялась и при взгляде на “другую” культуру, при условии, что она посредством приобщения к “своей” религии приближается к более “понятной” культуре. Публицист А.Н. Молчанов увидел “прогрессивные” изменения в жизни населения современной ему Индии, выраженные приобщением к христианству, а “освобождение” женщины Востока в будущем связал именно с этими начавшимися изменениями. Немногочисленные христиане Индии, писал он, “еще во многом не отстали от предрассудков своей старины…, но их женщина более не затворница и не раба. Она учится как равная мужчине, не отдается насильно в замужество. Имеет собственность и право личности”. И далее: “Прекращение страданий женщины Индии, понятно, должно совпасть с расцветом христианства над тьмой туземной религии”[23].

Несмотря на прививаемое европейской историей чувства неповторимости прошлого, последнее, однако все равно вторгается в настоящее отдельных людей и целых обществ посредством памяти, которая всегда сопротивляется хронологии. “В жизни наступает время, - писала в начале XIX в. В.Н. Головина, - когда начинаешь жалеть о потерянных мгновениях первой молодости...”[24] Это и есть возвращение памятью в настоящее отдельных событий. Как считает современный историк Габриэлла М. Шпигель, память перерабатывает прошлое и заставляет его вновь появляться и жить в настоящем, она отказывается держать прошлое в прошлом и тем самым ведет себя антиисторически [25].

Отдельный человек посредством привитого ему образования и литературы понимает созданный европейской наукой образ мира, но на эмоциональном уровне пробует ему сопротивляться. В данном случае, уместно снова привести рассуждение молодого сельского писаря, который в дневниковой записи за 1900 г., продемонстрировал попытку сопротивления линейности и неповторимости времени, но, как оказалось, научный образ оказался сильнее. Молодой человек записал: “Прошел год, целый век, время, которое, говорят не повторится. В жизни человека - да. А что значит для времени природы ‘не повторится’? Постоянно повторяется, мне кажется. Ну, да что я, куда? Периоды земли были, не повторяются, и прочее многое, многое...”[26]

На этом фоне увеличивающееся число исторических исследований превратило прошлое во множество миров. Только определенная семантическая инерция, находящаяся под влиянием массового исторического сознания позволяла и позволяет нам говорить о некоем общем прошлом. Прошлое, в действительности, стало путаницей, мульти-прошлым, зависимым от разных идеологических перспектив, интерпретируемое разным инструментарием, подгоняемое под разные шаблоны, выработанные несколькими десятками историографических школ. Все эти “прошлые” имеют свои собственные временные горизонты, отношение к настоящему и т.д.

В исторической науке, в структуре национально-государственного нарратива, временные (хронологические) рамки стали своего рода предписанием для исследований. Посредством хронологии, пишет Ханс-Ульрих Гумбрехт, историзм достиг небывалого институционального выражения, “заморозил” прошлое, отделил его от настоящего, сделал прошлое “объективным”, “неизменным”, а потому - “мёртвым”[27]. Вот здесь уместно вернуться к мысли современного немецкого историка Шлёгеля (с которой мы начали эту статью), что в историографии произошло “исчезновение пространства”, она стала во имя торжества времени “историографией времени”. Однако со второй половины XX в. исследователи все больше начинают разочаровываться в евроцентристской модели истории с ее узкой концентрацией на линеарности.

Изменения в историографии явились ответом на актуальную социокультурную ситуацию, связанную с опространствованием времени, превращением времени в форму пространства [28]. Телефоны и коммуникаторы, радио, таймеры на корпусах университетов сегодня почти на каждом шагу изображают “общее”, но не всегда скоординированное время. На мониторах компьютеров время изображается в виде цифровых, аналоговых, солнечных, песочных и т.д. часов. Однако оказывается, что современные средства массовой коммуникации не обеспечивают нам “точного” времени. Несмотря на существование часовых поясов, странных режимов летнего и зимнего времени большинство пользователей компьютеров не осознают специфику собственного часового пояса и, выбирая примечание, являющееся близким к литературной передаче даты, делают его бессмысленным для представителей иных культур.

У нас появились несколько дней в году по 23 и 25 часа в сутках, привязанные к определенному пространству, власти и коллективной человеческой нелогичности, позволяющей политическим структурам диктовать время. Сезонный перевод времени усложняет не только общение человека с компьютером, но нарушает точную передачу данных от машины к машине, тем более, если они расположены в разных часовых поясах [29].

“Развитие компьютерных технологий и информационных сетей, - пишет в своей посмертной работе О.М. Медушевская, - изменив привычное соотношение времени и пространства, оказало глубокое воздействие на научное сообщество, способствовало смещению акцентов исследований с традиционного диахронического подхода, рассматривавшего явления во времени, на синхроническое исследование системных связей исторического настоящего”[30].

Гуманитаристика ответила на вызов времени. По замечанию Барни Ворта, несмотря на то, что пространство и время кажутся “естественными” категориями, которые существуют вне пределов общества, фактически они социальные конструкции. Каждое общество развивает различные способы измерения, организации, и чувства времени и пространства. Увеличение суммы и темпа социальных связей “сжали” время и пространство. Такое сжатие является одновременно культурным, социальным, политическим и психологическим. Оно началось еще в эпоху ранней современности и достигло пределов “космического сжатия” в эпоху постмодерна [31]. М. Эпштейн добавляет, что текстуальная, знаковая, информационная, компьютерная вселенная все больше поглощает и потенцирует вселенную фактов, делает возможным то, что раньше было невозможно сделать. “Этот процесс можно определить как смену мировых модальностей”[32]. Можно согласиться с мыслью Эпштейна - а пока на странице “Живого журнала”, далекий от историографии, наш современник – интернет-пользователь подчеркивает: “Время сжимается в точку…”[33]

Под влиянием происходящих изменений некоторые решили разрушить рациональную линейность времени, создать повествовательные стратегии, отвергающие событийную последовательность и привычную причинно-следственную перспективу. Одной из таких стратегий становится модель повседневности, прививающую нам, по мнению Робби Гоха, “шизофреничное сознание” (правда, становящееся в современной культуре нормативным)[34]. Другие, отмечая, “упрощенные” теории времени и пространства европейской науки задают вопрос: если отсчёт времени различен в разных культурных мирах, не означает ли это, что оно и “течет” неодинаково?[35]

В разных культурах время представлено по-разному, - ответил ранее М.М. Бахтин. В конце XX в. в гуманитарной сфере знания стали более внимательны к концепту “хронотоп” Бахтина, писавшего, что математические понятия, используемые для измерения пространственных и временных явлений, “не имеют временно-пространственных определений; они - предмет нашего абстрактного мышления”. Однако “смыслы существуют не только в абстрактном мышлении”, поэтому “всякое вступление в сферу смыслов совершается только через ворота хронотопов”. Ученый устранил время, находящееся в целенаправленной линейности, заменил монологизм времени синхронными отношениями между различными очеловеченными представлениями о нём, непрерывное временное скольжение сменил карнавалом темпоральности [36]. Бахтин (наряду с М. Фуко) открыл область гетероглосии, где возможно описать бесконечное число уникальных и непоследовательных смыслов.

Уже в конце XX в. известный историк А.Я. Гуревич, исследуя хронотоп средневековой культуры, признал, что “пространство и время не только существуют объективно, но и субъективно переживаются и осознаются людьми, причем в разных цивилизациях и обществах, на различных стадиях общественного развития, в разных слоях одного и того же общества и даже отдельными индивидами эти категории воспринимаются и применяются неодинаково”[37].

Исследователи активнее интересуются социокультурными хронотопами, отмечая, что время является важнейшей характеристикой культурного пространства, без которого нет возможности его понимания, поэтому хронотоп предстаёт как взаимное единство социального времени и пространства [38]. Такой интерес усиливается тем, что дисциплинарная историография уже не так прямолинейно, как ранее, связана с изучением “периодов” и динамикой изменений во времени. Она перестает быть “историографией времени” и признает, как это сделала О.М. Медушевская, что “историческая наука по характеру своего объекта может и должна быть наукой о человеческом мышлении”[39]. Об этом интересе свидетельствует проведенный недавно в Германском историческом институте в Москве “круглый стол” на тему “Хронотопы российской и европейской городской повседневности: культурные практики и практики исследования”, об этом говорит и проводимая новой локальной историей в 2008 г. интернет-конференция “Хронотоп сельской и городской истории”. Хронотопическое “видение времени” в пространстве не угрожает хронологическому “измерению времени” (если некоторые этого боятся). Появляется практика интерпретации исследователями бытия времени в человеческом пространстве. Хронотопический подход, помогает увидеть в каждом прошлом разновременность: прошлое в настоящем и зачатки будущего в настоящем.

Примечания

1. Schl?gel, Karl. Im Raume lesen wir die Zeit ?ber Zivilisationsgeschichte und Geopolitik. M?nchen: Carl Hanser Verlag, 2003. S. 9-15.

2. Jameson, Fredric. Postmodernism, or the Cultural Logic of Late Capitalism. Durham: Duke Univ. Pr., 1994. P. 156.

3. Ratcliff, Marc J. Una historia epistemol?gica del tiempo: desde la tecnolog?a a las representaciones // Estudios de Psicologia. 2002. Vol. 23. No. 1. P. 17-27.

4. Савельева И.М., Полетаев А.В. Знание о прошлом: теория и история. В. 2 т. Т. 1. Конструирование прошлого. СПб.: Наука, 2003. С. 190.

5. Фуко М. Надзирать и наказывать. Рождение тюрьмы. М., 1999. С. 216-217.

6. Дневник волостного писаря А.Е. Петрова // Русская литература. 2005. №. 3. С. 151-184.

7. Куракин А.Б. Обряд правила для здешнего образа жизни в селе Надеждине / Сообщ. И.Ф. Горбунов // Русская старина. 1887. Т. 56. №. 12. С. 618.

8. Кулибин И.П. [Автобиография] / Сообщ. И. Андреевский // там же. 1873. Т. 8. № 11. С. 734.

9. Молчанов А.Н. Женщины Индии. Бытовой очерк // Исторический вестник. 1888. Т. 34. № 11. С. 465.

10. Н.И.В. Рамазан в Самарканде и курбан-байрам в Бухаре // там же. 1888. Т. 33. № 7. С. 142.

11. Ермилов Н.Е. История сооружения памятника Ломоносову в Архангельске // Исторический вестник. 1889. Т. 36. № 4. С. 176.

12. Аксаков С.Т. Очерк помещичьего быта в начале нынешнего века // Русский архив. 1868. Изд. 2-е. М., 1869. Стб. 530.

13. Железнов Н.И. Поездка в Крым в 1870 году // Сельское хозяйство и лесоводство: Журнал Министерства государственных имуществ. 1871. Ч. CVIII. С. 10.

14. Fritzsche, Peter. Stranded in Present: Modern Time and Melancholy of History. London: Harvard Univ. Pr., 2004. P. 7.

15. Дивов П.Г. Из дневника П.Г. Дивова // Русская старина. 1898. Т. 93. № 3. С. 498 / Запись 1828 года.

16. Сорокин Н.В. Природа и человек в Средней Азии // Исторический вестник, 1889. Т. 37. № 7. С. 85-118.

17. Там же. Т. 36. № 6. С. 575.

18. Записки сельского священника // Русская старина. 1882. Т. 33. № 3. С. 716.

19. [Травин Л.А.] Божиим милосердием облагодетельствованного Леонтия Автономова сына Травина, уроженца из бедного состояния родителей, происшедшего в достоинство благородства, бывшее с 1741 г. в жизни его обстоятельства и приключения, для сведения и пользы собственно потомкам его описанные самим им // Воспоминания русских крестьян XVIII – первой половины XIX века / Сост. В.А. Кошелева. М.: НЛО, 2006. С. 45.

20. Дневник волостного писаря А.Е. Петрова // Русская литература. 2005. № 2. С. 127-169; №. 3. С. 151-184.

21. Речь, произнесенная Членом Императорского экономического общества Н.И. Железновым в Торжественном собрании Общества 31 октября 1857 года // Труды Императорского вольного экономического общества. Т. 4. Октябрь 1857 г. СПб., 1857. С. 25.

22. См.: Blix, G?ran. Charting the “Transitional Period”: The Emergence of Modern Time in the Nineteenth Century // History and Theory: Studies in the Philosophy of History. 2006. Vol. 45. No. 1. February. P. 51-71.

23. Молчанов А.Н. Женщины Индии. Бытовой очерк. С. 465-484.

24. Головина В.Н. Мемуары. М.: АСТ: Астрель: Люкс, 2005. С. 14.

25. Spiegel, Gabrielle M. Memory and History: Liturgical Time and Historical Time // History and Theory. 2002. Vol. 41. No. 2. P. 149-162.

26. Дневник волостного писаря... С. 151-184.

27. Гумбрехт, Ханс-Ульрих. «Современная история» в настоящем меняющегося хронотопа // НЛО. 2007. № 83 [Электронный ресурс] // http://magazines.russ.ru/nlo/2007/83/gu5.html (12. 10. 2008)

28. Керимов Т.Х. Исторические типы хронотопов // Социемы . 2007. № 13 [Электронный ресурс] // http://www2.usu.ru/soc_phil/rus/texts/sociemy/13/kerimov.html (18. 10. 2008)

29. См.: Naggum, Erik. The Long, Painful History of Time (1999) [Электронный ресурс] // http://naggum.no/lugm-time.html (18. 10. 2008); Mitchell, Marilyn, van Sommers, Peter. Representations of Time in Computer Interface Design Visible Language. Issue of Visible Language. 2007 [Электронный ресурс] //

http://findarticles.com/p/search?tb=art&qa=Mitchell%2C+Marilyn (20. 10. 2008)

30. Медушевская О.М. Теория и методология когнитивной истории. М.: РГГУ, 2008. С. 25.

31. См.: Warf, Barney. Time-Space Compression: Historical Geographies. London: Routledge, 2008.

32. Эпштейн М. Хроноцид: пролог к воскрешению времени // Октябрь. 2000. № 7. С. 157-171.

33. См.: Живой журнал [Электронный ресурс] // http://aviva-shi.livejournal.com/125156.htm (13. 12. 2008)

34. Goh, Robbie B. H. Myths of Reversal: Backwards Narratives, Normative Schizophrenia and the Culture of Causal Agnosticism // Social Semiotics. 2008. Vol. 18. No. 1. P. 61-71.

35. Иконникова С.Н. Хронотоп культуры как основа диалога поколений // Miscellanea humanitarian philisophiae. Очерки по истории философии. К 60-летию проф. Ю.Н. Солонина. Сер. Мыслители. Вып. 5. СПб., 2001. С. 70; Schwach, Vera. Beyond the Nation in Time and Space: Power of the Past and Prospects of the Future in Norwegian Historical Research: An Evaluation of Eleven Academic Institutions [Электронный ресурс] // http://english.nifustep.no/layout/set/print/content/view/full/446 (18. 10. 2008)

36. Бахтин М.М. Вопросы литературы и эстетики. М.: Худож. лит., 1975. С.234-407.

37. Гуревич А.Я. Категории средневековой культуры // Гуревич А.Я. Избранные труды. Т. 2. М.: ЦГНИИ ИНИОН РАН, 1999.

38. Бурнашев К.Э. Хронотоп – ключ к познанию социального пространства // Вестник Нижегородского университета им. Н.И. Лобачевского. Сер. Социальные науки. 2007. № 2. С. 15.

39. Медушевская О.М. Теория и методология когнитивной истории. С. 24.