Вы здесь

    • You are here:
    • Главная > «Слуховая культура» в российской провинции



«Слуховая культура» в российской провинции

Орлов Игорь Борисович, доктор исторических наук, профессор Государственного университета – Высшая школа экономики.

«В большом городе можно больше увидеть,
зато в маленьком больше услышать» (Жан Кокто)

Не секрет, что слухами долгое время «не везло» с изучением, в силу того, что они считались источником, которому не место в исторических исследованиях. Сегодня все большее число исследователей приходит к признанию, что слухи являются не только ценным источником (иногда без обращения к слухам просто невозможно объяснить отдельные исторические явления), но и способом передачи социально значимой информации[1]. Так, И.В. Нарский, изучая стратегии выживания жителей Урала в условиях революции и Гражданской войны, большое внимание уделил «простонародным интерпретациям» происходивших со страной и обществом событий и, прежде всего, слухам[2]. Также появились работы, рассматривающие роль слухов в массовом сознании военных лет и борьбу с ними органов власти. При этом предпочтительность карательных методов борьбы со слухами чаще всего объясняется «инерцией стереотипов» 1930-х гг., расценивая последние как результат действий «враждебных элементов»[3].

Хотя значительная часть слухов не имеет под собой реальной основы, но они всегда порождены определенной ситуацией, фиксируют распространение тех или иных настроений и, в свою очередь, активно влияют на формирование общественного мнения. Не случайно, бельгийский ученый, профессор Висконсинского университета Ян Вансина включил их, наряду с устной традицией и показаниями очевидцев, в круг основных источников устной истории.

Тем не менее, в литературе сохраняются различные точки зрения на феномен слухов. Если одни исследователи определяют их как «интеллектуальный рак», загрязняющий информационную среду и разрушающий общественные связи, то для других слухи – «главная радиостанция свободы», блокирующая влияние пропаганды и дающая возможность закрепиться в общественном мнении позициям оппозиционных социальных групп[4].

Слух нередко определяется как передача эмоционально значимых для аудитории сведений по каналам межличностной коммуникации, что делает передаваемую информацию более доверительной и, следовательно, достоверной. Конечно, слухи распространяются стихийно, но предпочитают «свою» публику, приспосабливающую их достоверность к своему личному опыту и ожиданиям. Несмотря на то, что слух, распространяясь, сильно деформируется (феномен «испорченного телефона»), в информационно закрытом обществе ему особенно доверяют[5]. Впрочем, существует и иная точка зрения на слух есть как сообщение, достоверность которого не устанавливается, и которое, в свою очередь, чревато острыми социальными коллизиями: «Слухи, достигая определенной степени интенсивности, порождают страх, фобии, дискомфортное состояние, могут превратиться в массовые действия, в неповиновение власти, в погромы и т.д.»[6].

В силу того, что слухи содержат информацию, которую нельзя ни подтвердить, ни опровергнуть, она должна быть интересной, такой, чтобы ее стремились передать «по цепочке». Можно сказать, что конкретная роль слухов определяется разнообразием и эффективностью имеющихся каналов информации, а также доступом к этим каналам различных социальных групп. Слухи могут оказаться забытыми уже на следующий день, но могут и передаваться из поколения в поколение и превращаться в мифы, фиксироваться в письмах и мемуарах, доносах, донесениях и секретных сводках. Иногда слух усиленно соперничает со средствами массовой информации. Впрочем, создателями и распространителями слухов нередко являлись сами газеты и журналы. Дело в том, что слухи порождали массу вопросов, с которыми люди обращались в различные инстанции, включая газеты. Именно на основе подобных вопросов редакции и создавали рубрики типа «Ответы на письма читателей».

Слухи циркулируют в любой социальной среде и в любом обществе, но особенно распространены они в авторитарных и «тоталитарных» государствах, лишающих своих граждан права на открытый и свободный доступ к информации. Состояние информационного пространства в СССР создавало условия для их активного формирования и распространения. Например, широкому распространению слухов в начале Великой Отечественной войны способствовало изъятие у населения радиоприемников. Первые неудачи советских войск и перебои в снабжении стимулировали пессимистические слухи о новых грандиозных потерях, неизбежном ухудшении материального положения и расколе среди советского руководства. Если отдельные слухи (в частности, о введении карточек) находили свое подтверждение в реальных событиях, то наряду с этим, распространялись и абсолютные нелепости. Участник блокады Ленинграда Д.И. Каргин вспоминал, как «досужие люди из самых верных источников распространяли одну сочиненную легенду за другой. Будто бы Ворошилов ранен и настаивает на сдаче Ленинграда немцам, что будто бы Буденный в плену»[7].

Большинство слухов возникало стихийно, но некоторые специально распространяли агенты противника или собственные пропагандистские и контрразведывательные органы для достижения тех или иных целей. Впрочем, у значительной части советских граждан начало войны не вызвало чувства тревоги, что отразилось в слухах о скором окончании войны. Иностранцы, находившиеся в Москве и предполагавшие ее падение через две – три недели, искренне удивлялись поразительному для них оптимизму жителей советской столицы[8].

Согласно так называемому закону Олпорта, слух представляет собой функцию важности события, умноженную на его двусмысленность[9]. То есть чем меньше у населения возможности доступа к достоверной информации, тем более широким является поле для возникновения разного рода фантазий и слухов. Помимо недоверия к официальной информации, существенную роль в формировании слухов играет потребность социальной группы повысить свой статус посредством передачи «конфиденциальной» информации. Поэтому в содержании передаваемых слухов отражаются уровень образования и интеллекта, нравственные ценности и реальные обстоятельства, общественные ожидания и личные притязания.

Циркуляция слухов выступает одной из составляющих политического процесса в качестве теневого рынка информации, где ценность слуха заключается в его неофициальности[10]. Их значение особенно возрастает в переломные, нестабильные эпохи, атмосфера которых служит благоприятной почвой для возникновения разного рода страхов, опасений и вместе с тем (что немаловажно) надежд[11]. Эмоциональное напряжение и повышенная возбудимость создают дополнительную внушаемость к слухам, способствуя распространению порой самых невероятных нелепостей. Так, В.Б. Аксенов в своем диссертационном исследовании особо отметил роль хлебной паники (слухов и страхов) в период Февральской революции как одной из основных причин беспорядков. Обыватель не только черпал из слухов информацию, зачастую являвшуюся руководством к действию, но и сами слухи зачастую вели к психологическим изменениям. Именно подпитываемый слухами страх обывателя лежал в основе революционного насилия толпы[12]. Кроме того, по мнению В.В. Кабанова, слухи «говорят о том, что народ жил не радостью свершаемого, как нам твердила официальная пропаганда, а в тревожном ожидании неизвестного. Непонятность происходящего рождала человека эпохи революции – вовсе не героя, а мученика, маленького, беззащитного, лишенного ориентиров». Не будет слишком большим преувеличением считать слухи своеобразным зеркалом развития российского общества, а всю нашу историю «во многом историей слухов»[13].

По мере приближения к новейшему времени, с развитием средств массовой информации и коммуникации, слухи играли все более локальную роль в жизни общества, перемещаясь на периферию не только общественно-политическую, но и географическую - в провинцию. В провинции слухи, с одной стороны, были важной формой выражения общественного настроения и мнения, а с другой - сами способствовали их формированию[14]. Показательно, что осенью 1917 г., спустя всего несколько дней после празднования 29 августа всероссийского дня трезвости, в стране поднялась волна разгромов казенных винных складов. В сентябре она охватила Астрахань, Ташкент, Орел, Гомель, Тамбов Уфу, в октябре – Харьков, Стародуб, Тернополь и ряд других городов на юго-западе бывшей российской империи, в ноябре захлестнула Петроград и, после первых слухов о падении Временного правительства, – большинство губернских и уездных центров провинциальной России.

Опрос ноября 1995 г. выявил, что в структуре слухов в столицах и крупных городах первое место занимают слухи о политике и политиках (29,8%). При этом респонденты считали, что главными причинами распространения политических слухов выступают: неискренность политиков, замалчивание событий в СМИ и искажение информации журналистами[15]. Тогда как анализ провинциальных слухов показывает, что среди них доминируют социальные слухи, в условиях замкнутости провинции и затрудненности получения оперативной и достоверной информации, заполнявшие информационный вакуум[16].

Помимо «витания», слухи оказывают вполне конкретное воздействие на общество: распространяясь с поразительной быстротой, они формируют общественное мнение, настроение и поведение социальных слоев, возрастных и региональных групп и пр. Известный популяризатор науки 1920-х гг. Я.И. Перельман показал на простом примере, что провинциальный 50-ти тысячный город может узнать свежую новость, привезенную столичным жителем, в течение самого ближайшего времени: от 1 часа до 2,5 часов[17]. Например, даже однолошадные и однокоровные крестьяне, напуганные конфискациями 1918-1920 гг., немедленно реагировали на ложные слухи об усилении натуральных повинностей массовым забоем мелкого скота и молодняка.

Позволяют слухи судить и об изменении отношения советских граждан к оккупантам в самых различных регионах страны. Так, в начале войны широкое хождение имели слухи о культурности немецкого народа и единичности проявляемых зверств. Даже когда появились первые свидетельства о событиях на оккупированных территориях, отдельные граждане воспринимали их скептически, Видимо, сказывалась привычка не доверять официальной информации[18]. Однако чем дальше продвигались немецкие войска, и больше потерь несла Красная армия, тем убедительнее звучали рассказы о массовых репрессиях оккупантов против мирных граждан и военнопленных[19].

В целом, слухи представляют собой своеобразную неофициальную, народную версию истории страны. Она, разумеется, полна искажений, но тем и интереснее, ибо позволяет узнать, как воспринимали события сами их участники, что они думали и чувствовали. Методологически корректным и продуктивным представляется изучение слухов в едином комплексе со страхами (включая ксенофобию) и суевериями[20]. В частности, революция, нарушающая привычный уклад жизни общества, испытывает на прочность устоявшиеся нормы восприятия действительности и традиционные модели поведения человека, приводя к массовым «революционным неврозам».

Французский социолог Густав Лебон одним из первых показал, что при включении в массу отдельно взятый индивид приобретает «коллективную душу», и именно в таком состоянии, на стадии превращения народа в толпу он максимально восприимчив ко всему иррациональному и бессознательному. Так, общим для всплесков коллективных страхов была активная циркуляция слухов: в 1905 г. – о покушении «жидов», «студентов» и «революционеров» на символы царской власти и церковные святыни, а в 1917 г. – о грядущей или свершившейся смене власти в Петрограде.

Не являются исключением и другие форс-мажорные обстоятельства, выступающие питательной средой для взращивания различных слухов. Ведь в такие периоды восприимчивость к слухам, полуправде и лжи достигает своего предела. Например, в годы русско-японской войны сообщение плохих новостей (например, о захвате наших солдат в плен) резко снижало боевой дух войск и способствовало распространению различных домыслов, обраставших, как снежный ком, вымышленными подробностями. Тогда как хорошие новости производили обратный эффект[21].

Однако обращение к слухам как историческим источникам требует максимальной корректности. Известно, что в годы Первой мировой войны по всей стране (в городах и в сельской местности) упорно ходили слухи об измене, гнездившейся в царской семье. Но здесь возникает вопрос о характерности подобных настроений для многомиллионной крестьянской страны. Ведь довольно распространены были и верноподданнические настроения, подпитывающие циркулирующие в крестьянской среде слухи о том, что царь отнимет у «панов» землю и отдаст им[22]. И это уже не говоря о крайней изменчивости (а зачастую и неуловимости) слухов, что затрудняет реконструкция как «ментальной» картины, так и исторического полотна в целом. Что, впрочем, никак не отменяет обращения к изучению российской «слуховой культуры».

Примечания

1.См, например: Побережников И.В. Слухи в социальной истории: типология и функции (По материалам восточных регионов Росси XVIII-XIX вв.). Екатеринбург, 1995. 58 с.
2.Нарский И.В. Жизнь в катастрофе: Будни населения Урала в 1917 – 1922 гг. М., 2001. С. 561.
3.См.: Демидов А.Н. Роль органов государственной безопасности в преодолении военно-экономического кризиса первых лет Великой Отечественной войны // Вторая мировая война, Великая Отечественная война советского народа – по архивным документам. Тезисы докладов и науч. сообщений участников конференции. М., 1995. С.97; Костырченко Г. В. Советская цензура в 1941 – 1952 годах // Вопросы истории. 1996. № 11-12. С. 87-94; Кринко Е. Ф. Слухи Второй мировой войны // Диалоги с прошлым. Исторический журнал. Майкоп, 2002. № 2. С. 58-63. и др.
4.Амелин 3. Социология политики. М., 1992. С. 62-63.
5.См., например: Дмитриев А.В. Социология политического юмора: Очерки. М., 1998. С. 251-254; Назаретян А.П. Психология массового стихийного поведения. М., 1997. С. 11-14.
6.Ахиезер А.С. Россия: критика исторического опыта. Т. 3. М., 1991. С. 339.
7.Каргин Д.И. Великое и трагическое. Ленинград. 1941-1942. СПб., 2000. С. 31.
8.Дорога на Смоленск. Американские писатели и журналисты о Великой Отечественной войне советского народа. 1941-1945. М., 1985. С. 28.
9.Робер М.А., Тильман Ф. Психология индивида и группы. М., 1988. С. 173.
10.Дмитриев А.В., Латынов В.В., Хлопьев А.Т. Неформальная политическая коммуникация. М., 1996. С. 84.
11.Зубкова Е.Ю. Мир мнений советского человека. 1945-1948 годы. По материалам ЦК ВКП(б) // Отечественная история. 1998. № 3. С. 28.
12.Аксенов В.Б. Повседневная жизнь Петрограда и Москвы в 1917 году: Дис. на соиск. учен. степ. канд. ист. наук. М., 2002. С. 34-35.
13.Кабанов В. Советская история в слухах // История. 1997. № 29. С. 1-3.
14.Иванов Ю.А. Религиозно-политическая жизнь российской провинции 1860-1910-х гг.: уездный уровень: Автореф. дис. на соиск. учен. степ. докт. ист. наук. Иваново, 2001. С. 35.
15.Дмитриев А.В., Латынов В.В., Хлопьев А.Т. Указ. соч. С. 138-142.
16.Карнишина Н.Г. Столица и провинция в России: управление, контроль, информационная среда (середина 50-х - 80-е гг. XIX века): Автореф. дис. на соиск. учен. степ. докт. ист. наук. М., 2001. С. 32.
17.Перельман Я.И. Живая математика. М.;Л., 1936. С.103-108.
18.Горинов М.М. Будни осажденной столицы: жизнь и настроения москвичей (1941-1942 гг.) // Отечественная история. 1996. № 3. С. 12.
19.Более подробно по этому вопросу см.: Кринко Е.Ф. Устная история: рассказы о войне // Вестник Адыгейского государственного университета. Серия: Исторические, социально-экономические и политические науки. Майкоп, 2000. № 4. С. 49-54.
20.См.: Колоницкий Б.И. К изучению механизмов десакрализации монархии (Слухи и «политическая порнография» в годы Первой мировой войны) // Поиски исторической психологии. Сообщения и тезисы докладов международной научной конференции. СПб., 21 – 22 мая 1997 г. СПб., 1997. Ч. III. С. 105-108; Яров С.В. Слухи как феномен общественного сознания (Петроград, март 1921 года) // Там же. С. 137-138. Соловьева Т.Б. О ксенофобии во время социальных кризисов (По материалам истории Московского царства середины XVI – начала XVII века) // Менталитет и политическое развитие России. С. 42–44. и др.
21.Заглухинский В. Психика бойцов во время сражения // Военный сборник. 1911. № 1. С. 98.
22.Поршнева О.С. Менталитет и социальное поведение рабочих, крестьян и солдат России в период первой мировой войны (1914 – март 1918 г.). Екатеринбург, 2000. С. 130.