Вы здесь

    • You are here:
    • Главная > Историография после “культурного поворота”: пространственный подход и новая локальная история



Историография после “культурного поворота”: пространственный подход и новая локальная история

Маловичко Сергей Иванович, д-р ист. наук, завкафедрой истории Российского государственного аграрного университета – МСХА имени К.А. Тимирязева.

В настоящее время происходит изменение пространственно-временных представлений, которые складывались в модернистском мироощущении и классическом европейском научном знании. Общества перестают жить по одним социальным часам, заведенным по “законам” и “закономерностям” метанарратива. Процесс одновременного объединения мира глобальными системами и его расщепления на этно-региональные составляющие уже анализировался в рамках новой локальной истории 1. В последние же годы историография все большее внимание стала уделять пространству в истории.
Для понимания этого процесса необходимо учесть ряд обстоятельств, оказавших влияние на актуализацию проблемы пространства. Это, в первую очередь, влияние социокультурной ситуации после постмодерна, критика современными гуманитариями “модерности” и “культурный поворот” в историографии, а также влияние на последнюю постпозитивистской географии и, конечно, интенсивные поиски актуального объекта истории, проводимые самими исследователями, в том числе, как показывает тема нынешней конференции, в проблемных полях новой локальной истории. На них я и обращаю внимание в этой статье.

Современная реальность предлагает новые смыслы, актуализированные как всепроникающей глобализацией, так и локализацией. С одной стороны, как указывает Ф.Ю. Согомонов, не только территории, но даже группы и индивиды сегодня “отличаются друг от друга не историко-хронологической ‘развитостью’ или ‘отсталостью’ по воображаемой модернизационной шкале, а своими неповторимыми рисунками того, как в них переплетаются включенность в глобальные потоки и следование местным культурным традициям, социальным устоям… По глокальному критерию, - замечает ученый, - ныне разнятся, страны, регионы, отдельные города и т.д., тем самым они неравнозначны друг другу, но такая неравнозначность сегодня уже не образует «идеологию развития”2.
С другой стороны, заметно желание господствующих властных структур повторно сформировать набор исторических отношений между локальными, национальными и/или глобальными пространствами. Перед лицом тревожных пространственно-временных изменений такая идеология чаще всего использует традиционные (использовавшиеся ранее) способы конструирования исторической карты политического и культурного «единства» некоего национального или постнационального пространства. Однако такие “объединяющие” исторические рассказы мало учитывают множественность индивидуальных и коллективных интересов, основанных на альтернативных идеологиях и историях3.
Вполне понятно, что к традиционной риторике, характеризующей отношение к изменяющемуся пространству и времени чаще прибегают политики, заинтересованные в жесткой вертикали власти в государстве. Не случайно, президент В.В. Путин на встрече с историками в 2007 г. говорил об “общих” особенностях народов России, покоящихся на генетическом уровне, о “наших религиях”, “приспособленных” для того, чтобы существовать на одной территории и под одним небом4.
Надо заметить, что в этой ситуации современные историки используют отличные друг от друга пространственно-временные подходы. Традиционный взгляд на государственное строительство России и освоение русскими восточных пространств сегодня выражает значительное число ученых. Так, самарский историк Ю.Н. Смирнов недавно указал, что русскими осваивались “ранее практически пустынные земли Симбирской, Оренбургской и Саратовской губерний (курсив мой. – С.М.)”5. Напротив, рефлексия о современной социокультурной ситуации позволяет другим историкам по-новому смотреть на пространственно-временные изменения, отказываться от традиционного взгляда и замечать: “Ко времени прихода русских в Сибирь ее огромные, кажущиеся на первый взгляд незаселенными территории были освоены и обустроены местными народами. Но это мироустройство представляло иной тип, отличный от сложившегося в Европейской части России (курсив мой. – С.М.)”6.
Самарский историк, отметивший, что русские переселенцы приходили в “практически пустынные земли” Поволжья и Урала еще мыслит русскими пространственными конструкциями, которые покоятся на понимании двух бинарных пространств: первое - это “нормальное”, привычное и “свое”, “освоенное” культурой земледелия; второе – населенное кочевниками и охотниками – “чужими”, это пространство непривычно “пустое” и “неосвоенное” земледелием. Историки, констатирующие, что колонизировавшиеся русскими пространства Востока были “освоены и обустроены местными народами”, понимают актуальный пространственный образ “других” и тем самым отказываются от иерархии сконструированных разными культурами неоднозначных образов одних и тех же пространств. Они их ставят рядом, признают разные хозяйственные практики народов России за равноправные исторические опыты.
Практику защиты традиционного взгляда на государственное строительство, с одной стороны, и критики такого взгляда, с другой стороны, можно встретить не только в российской историографии. Например, Лайл Дик критикует канадского историка, который представил государственную историю, как историю неизбежного и непреклонного исторического процесса строительства государства, на который совершенно не влияли как местные индейцы, так и не англоговорящие переселенцы и представители не белой расы, маргиналы и т.д. Перед лицом растущего разнообразия, указывает Дик, такая история представляет лишь единственно возможный голос англофила и копирует то, что писалось еще сто лет назад7.
Постмодернистская историография оказалась довольно критичной по отношению к проблеме “модерности” или “современности”8. Осмысление этой проблемы позволяет говорить о том, что наше отношение к пространственно-временным образам формировалось представлением о “современности”. Именно “современность” позволила некогда сконструировать периоды истории “Средневековье” (которое иногда приписывается новейшим обществам), “Новое время” и т.д. “Современность” создала в западном сознании пространственную оппозицию “город” – “деревня”.
Европейскими, в том числе, русскими просветителями XVIII в. сельское пространство было отнесено к ступени “варварства”, а городское к “цивилизации”9. Даже сейчас мало кого удивят слова, сказанные Дж. Ла Пиром во второй половине XX в., что города имеют большее цивилизационное значение, нежели государства, поскольку “государства меняются, а города остаются”, также как незыблемыми остаются человеческие ценности10. Удивляет не принижение статуса государства – “верхушки” социально-политической иерархии, а присутствие в современном сознании самой иерархичности объектов, которые являются культурными конструкциями. В результате город как объект исторического изучения стал привлекать внимание историописателей еще в XVIII в., а о сельской истории (именно сельской, а не аграрной или крестьянской историях) заговорили только на исходе XX в.11
В новое время “деревенщиной” стали называть уже не просто сельских жителей, а вообще “несовременных”, “отставших” от моды людей. Даже на любовь “современность” накладывает свой отпечаток. Не без иронии известный русский писатель первой половины XIX в. Ф.В. Булгарин отмечал: “Наша нынешняя любовь, как и в прочих образованных странах, появляется в свете не с луком и колчаном, не с завязанными глазами, но с зрительною трубой или с лорнетом, с адрес-календарем, с весами и аршином”12.
“Современность” колонизировала пространства, давая им названия: «Новый Свет», «Новороссия», «Новосибирск» и т.д. Она открывала эти “неупорядоченные” пространства для “просвещенного” света и приспосабливала их для него и по его подобию. Например, в 30-х гг. XIX в. Н.И. Надеждин писал, что земли Азии, куда приходят русские, - это наш Новый Свет (курсив мой. – С.М.), который “деды наши открыли и стали колонизировать почти в то же время, как прочие европейцы нашли путь к азиатскому югу и открыли восток Америки”13.
Городское пространство стало пространством “современным”, но такое пространство является не менее воображаемым, чем “идиллия” сельского пейзажа. Еще в XIX в. это прекрасно выразил писатель В.А. Слепцов, написавший: “Город расположен чрезвычайно искусно, и надо быть очень непроницательным, чтобы не обратить на это внимания. Если вы захотите всмотреться пристальнее, то вы непременно заметите, что тут прошлась чья-то искусная рука, что кто-то так ловко скомпоновал все эти objects d'art, что они неминуемо вам должны броситься в глаза. Вы непременно заметите, что для каждой вещи выбрано именно такое место, на котором она больше выигрывает и привлекает на себя ваше внимание”14. Таким образом, любое пространство – конструкция, которое не только строится по образцам (образец “деревни”, “села”, “поселка”, “города”, “сельского пейзажа” и т.д.), оно воображается, подводится под топос присущий тому или иному “универсальному месту”. Мирча Элиаде по этому поводу заметил: “Человек строит по образцу. Не только его город или его храм имеют небесные модели, то же можно сказать и о том крае, где он живет, о реках, его орошающих, о полях, дающих ему пищу, и т. д.”15
Историки знают, что в историческом исследовании сложно обойтись без структуры, основанной на хронологии, периодизации или географии. Последняя традиционно ограничивает объект исследования в национальных, региональных или локальных административных единицах. “Культурный поворот” в историографии в конце XX в. позволил многим историкам отказаться от предпочтительного внимания не только к известным датам, но и на самой периодизации, которая, по их мнению, становилась второстепенной по отношению к территориальности. При этом исследователи отдавали отчет, что территориальность - это историческое формирование, а его политическая форма также была исторической, то есть имела начало и конец16. Насколько такой подход отвечал актуальной социокультурной ситуации, говорит тот факт, что его стали использовать не только историки, но и представители новой географии, обратившие внимание не на политические и естественные границы, а на отличительные внутренние черты пространственных областей и на социальные институты17.
Проблема осмысления пространства оказалась интересной постпозитивистской географии, которая все смелее стала покидать поле естествознания и интересоваться не только социально-экономическими процессами, но искать культурно-антропологическую основу для своих исследований. Ученые обратились к изучению сложной истории попыток понимания пространственного измерения прошлого и призвали своих коллег-историков не просто знакомиться с географией, но обратиться к изучению истории социокультурных пространств18. Новые географы предлагают смотреть на политическую организацию общества через организацию этим обществом своего пространства, исследовать пространственное мышление отдельных сообществ19.
Кризис исторических гранд-нарративов, пишет Денис Косгроу, повлиял на отношение исследователей к локальным историческим объектам, к случайностям, заставил задуматься о теории и пересмотреть историческое объяснение. В этой ситуации многие географы заинтересовались устойчивостью и изменчивостью географических структур, их названиями и образами этих структур в культуре20. По мнению ученых, регионы, цивилизации, культурные области, в конечном счете, являются произвольными, а учебные атласы и карты никак нельзя называть научными, они учитывают взгляд на мир и на его отдельные области лишь незначительного числа колонизировавших огромные пространства европейских наций. Поэтому, в изображенных и описанных пространствах можно увидеть только их корыстное собственное воображение (self-image). Европа - вот место рождения этой метагеографической системы21.
Так же как и новые географы, обращающие внимание на локальные объекты исследования историки, стали отмечать, что прошлое состоит из быстро изменяющихся границ регионов и этнических областей. Необязательно, что это происходило официально и отразилось на картах континентов. Достаточно того, что границы появлялись в сознании людей, они “создавались”22.
“Культурный поворот” в историографии предоставил возможность не только иначе посмотреть на проблемы “нации” и “государства” (находя в них определенные культурные конструкции), но и обратить внимание на локус, который уже представлялся не только “территорией” и не только “обществом”, но “окружающей средой”, “пространством”, “пейзажем” и т.д. Пространство и пейзаж не существуют помимо человеческой культуры, они изобретены человеком, который строил пространственную идентичность для определенного локуса, места проживания, отдыха и иных своих действий. Именно таким образом, появлялся местный или национальный стереотип.
В рамках западной культуры люди изобретали традиции, чтобы усилить национальные корни, однако каждая страна, указывает Кэтрин Брайс, организовывала пейзаж по-своему. В XVIII – XIX вв. яркие пространственные представления возникают в России, Франции, Швейцарии и Соединенных штатах. Например, французы пытались гармонично сложить вместе культуру и природу, а русские, используя западные эстетические каноны, учили себя восхищаться своей естественной окружающей средой23.
“Культурный поворот” помог историкам обратить внимание не только на культурную историю отдельных мест, но и задумываться о месте культуры среди других человеческих ценностей. Российские историки, работающие в исследовательском поле новой локальной истории, считают, что в данном случае, изучение общества не должно представлять второстепенный интерес для исследователей, т.к., само общество изучается через его культуру и культура представляет категорию социальной жизни24.
Однако, концепт “культура”, как и иные ключевые слова – “общество”, “история”, “идеология”, “искусство”, “класс”, “демократия” и/или “суверенная демократия”, “территория”, “регион”, “место” - являются участками идеологической борьбы и зависят от социально ориентируемых акцентов, т.е. они ничто иное, как символы. Их оттенки, различия и границы активно создаются людьми и именно они управляют символами, которые помогают упорядочить наши знания, обеспечить познавательную карту, но, кроме того, они и результат борьбы за власть над символами отдельных социально ориентируемых акцентов. Историко-культурный подход новой локальной истории, переносящий акцент с анализа процессов на анализ структур, с линейного исторического метанарратива на локальные социокультурные миры, на их включенность в глобальный контекст, в глокальную перспективу, позволяет обратить внимание на концепт “пространство”.
Следует учитывать, что пространственный подход к исследованию любого локуса несет в себе импульс отказа от обслуживания государственно-этнического нарратива. Погружающийся во фрагментарные, произвольные пространственно-временные ряды историк перестает быть государственным биографом, так как, он не обязательно находит консенсус с метенарративным стилем истории государственной механической сборки территорий.
Народы, подвергшиеся российской колонизации, могли и не признаваться «своими», в отличие от пространств, которые довольно быстро осваивались имперским сознанием. Если в конце 50-х гг. XIX в., через восемь десятилетий после проникновения Российской империи на Северный Кавказ, ставропольский учитель Ф.В. Юхотников называл это пространство «диким» и «уединенным», считал, что России только предстоит развить там европейскую духовную жизнь25, то через четверть века ставропольский журналист заключил несколько иное, что “современный юг России был более русским (курсив мой – С.М.), чем думали до сих пор”26. Уже в самом конце XX в. ставропольский краевед начнет свою работу словами: “Когда впервые славяне оставили свой след на нетронутых (курсив мой. – С.М.) ковыльных полях Предкавказья?”27 Местные северокавказские народы его не интересуют. Неслучайно, их пространство до прихода русских и украинцев он назвал “нетронутым”. Подобное империалистическое присвоение пространства присутствовало и еще проявляет себя в американском историописании, где “государственные биографы” нередко “забывают” о коренных американцах и мексиканцах на калифорнийском пространстве28.
Изучение региональной идентичности в пределах развивающихся этнических и полиэтнических государств в последние годы становится плодотворной темой не только в зарубежной, но и в российской историографиях, в том числе в проблемном поле новой локальной истории29. В этих работах изучается конструирование региональной, местной, городской и сельской идентичности в контексте изобретения самой нации. Исследователи изучают культурные факторы, работавшие в таких конструкциях, особое внимание уделяют изобретению пейзажа, виртуализации безликой природы и созданию иконографических стереотипов «своего» и «чужого» пространств.
Еще в 2005 г. в проекте “Северо-Кавказский город в эпоху модернизации” ставропольские и московские историки предложили обращать внимание на городское пространство, как парадигматическое место, микромир империи и колонизируемого региона30. В это же время зарубежные исследователи, изучающие локус, заговорили о “пространственном повороте” (spatial turn) в историографии31. Теоретики социальной истории XXI в. призывают своих коллег предусматривать возможность исследования над-административных пространств, обращать внимание на над-национальные пространственные объекты32.
Последний призыв сегодня вполне успешно реализует компаративная городская история, изучающая культурное, социальное или политическое пространства сразу двух или более городов. Например, исследуются «пост-социалистические», космополитические центры Шанхай и Будапешт, которые уверенно (со второй попытки после начала XX в.) меняют свое замкнутое пространство на глобальный статус33. Напротив, понижение глобального статуса и превращение в провинциальные городские центры демонстрируют, по мнению исследователей, Салоники и Стамбул, которые после начала греческого и турецкого национального возрождения утратили свой былой космополитизм34.
Отход от традиционной социальной истории с функционалистичными или механистическими формами объяснения, различные “повороты” последних десятилетий XX – начала XXI вв. создали сильное желание понять объект исследования, пробудили чувствительность к вопросам субъективности и случайности, к производимой социальной реальностью смысловой структуре и, конечно, потребовали исследовательской саморефлексии. Она позволила московским и ставропольским историкам начать в 2006 г. процесс институциализации направления “сельская история” в проблемном поле “новой локальной истории”. Подходы новой локальной истории, несомненно, отличают сельскую историю от иных направлений, изучающих историко-аграрную проблематику. Такое понимание открывает перспективу культурно-исторических подходов к изучению региональных/локальных сельских социумов, а также пространственных образов и включения знания о них в общий контекст гуманитаристики35. Это можно проследить по тематике последних конференций межвузовского научно-образовательного центра «Новая локальная история». Следует обратить внимание на желание некоторых исследователей изучить ломку и/или изменение сознания жителей сельской местности, оказавшихся на границе своей культуры и культуры империи, в контактной зоне земледельческой и степной культур и т.д.36
Изучение пространственных образов в проблемных полях новой локальной истории является вполне плодотворной практикой потому, что конституирование самой новой локальной истории идёт не от объекта исследования (локуса), но основывается на методологических процедурах, на способе видеть пространства (локальные и региональные объекты) не в традиционных границах, а наблюдать связи поперек административных, политических и культурных границ. Новая локальная история сама определяет объект своего изучения, он не задан ей заранее территориальными рамками, а определяется интересом к актуальному социокультурному ПРОСТРАНСТВУ.

Примечания

1. См.: Румянцева М.Ф. Субъект исторического действия: к вопросу о предмете новой локальной истории // Новая локальная история. Вып.1. Новая локальная история: методы, источники, столичная и провинциальная историография: Материалы первой всероссийской научной Интернет-конференции. Ставрополь, 23 мая 2003 г. Ставрополь: Изд-во СГУ, 2003. С.203; Маловичко С.И. Глокальная перспектива новой локальной истории // Новая локальная история: Сборник научных статей. Вып. 3. Ставрополь; М., 2006. С. 171-189.
2. Согомонов Ф.Ю. Глокальность (очерк социологии пространственного воображения) // Глобализация и постсоветское общество /«Аспекты 2001» / Под ред. А. Согомонова и С. Кухтерина. М.: Стови, 2001. С. 62-63, 67.
3. Shapiro, Michael J. Globalization and the Politics of Discourse // Social Text. 1999. Vol. 17. No. 3. P. 111-129.
4. См.: Коммерсантъ. 2007. № 107.
5. См.: Пинаева Д.А. Межрегиональная научно-практическая конференция «Аграрный строй Среднего Поволжья в этническом измерении» 19-21 мая 2005 года // Отечественная история. 2006. № 3. С. 203.
6. См.: Сибирь в составе Российской империи / Отв. ред. Л.М. Дамешек, А.В. Ремнева. М.: НЛО, 2007. С. 201.
7. См.: Dick, Lyle. ‘A New History for the New Millennium’: Canada: A People’s History // The Canadian Historical Review. 2004. Vol. 85. No. 1. P. 86-87, 91.
8. См; например: Delgado, Elena & Romero, Rolando J. Local Histories and Global Designs: An Interview with Walter Mignolo L. // Discourse. 2000. Vol. 22. No. 3. P. 7-33; Critically Modern: Alternatives, Alterities, Anthropologies / Ed. by Bruce M. Knauft. Bloomington: Indiana Univ. Pr., 2002.
9. См; например: Десницкий С.Е. (1775) Юридическое рассуждение о начале и происхождении супружества у первоначальных народов и о совершенстве, к какому оное приведённым быть кажется последовавшими народами просвещёнными // Русская философия второй половины XVIII в. / Сост. Б.В. Емельянов. Свердловск,1990. С. 55.
10. См.: Гуськов А.Г., Лисейцев Д.В. От Рима к Третьему Риму: Город и вселенная. Центр и периферия: XXIII международный семинар // Отечественная история. 2004. № 3. С. 207.
11. См.: Румянцева М.Ф. Возможна ли “сельская история”: полемические заметки // http://www.newlocalhistory.com/interconf/2006/; Маловичко С.И., Зайцева Н.Л. Сельская история в проблемном поле «новой локальной истории» // Сибирская деревня: история, современное состояние, перспективы развития: Материалы VI Международной научно-практической конференции 30-31 марта 2006 г. Омск: ФГОУ ВПО ОмГАУ, 2006. С. 11-15.
12. Булгарин Ф.В. Древняя и новая русская любовь // Булгарин Ф.В. Дурные времена: Очерки русских нравов. СПб.: Азбука-классика, 2007. С. 187.
13. Цит. по: Сибирь в составе Российской империи. С. 17.
14. Слепцов В.А. Письма из Осташково // Современник. 1862. № 5. С. 51-53.
15. Элиаде, Мирча. Миф о вечном возвращении / пер. Е. Морозовой и Е. Мурашкинцевой. Новая библиотека // http://nz-biblio.narod.ru/html/eliade1/index.htm
16. Maier, Charles S. Consigning the Twentieth Century to History: Alternative Narratives for the Modern Era // The American Historical Review. 2000. Vol. 105. No. 3. June. P. 807-809.
17. См.: Cosgrove, Denis. The Myth of Continents. P. 101.
18. См.: Black, Jeremy. Maps and History: Constructing Images of the Past. New Haven: Yale Univ. Pr., 1997.
19. См.: Замятин Д.Н. Метагеография: Пространство образов и образы пространства. М.: Аграф, 2004.
20. Cosgrove, Denis. The Myth of Continents: A Critique of Metageography // Journal of Interdisciplinary History. 1999. Vol. 30. No. 1. P. 99.
21. Ibid. P. 100-101.
22. Schultz, Hans-Dietrich & Natter, Wolfgang. Imagining Mitteleuropa: Conceptualisations of “Its” Space In and Outside German Geography // European Review of History. 2003. Vol. 10. No. 2. Summer. P. 273-292.
23. Brice, Catherine. Building Nations, Transforming Landscape // Contemporary European History. 2007. Vol. 16. No. 1. P. 109-119.
24. См.: Булыгина Т.А., Маловичко С.И. Культура берегов и некоторые тенденции современной историографической культуры // Новая локальная история. Вып. 2. Ставрополь: СГУ, 2004. С. 4-24.
25. Кавказ. 1859. № 39.
26. Северный Кавказ. 1884. № 27.
27. Беликов Г.А. Ставрополь – врата Кавказа. Ставрополь: Ставропольское книжное изд-во, 1997. С. 10.
28. См.: Kropp, Phoebe S. California Vieja: Culture and Memory in a Modern American Place. Berkeley and Los Angeles: Univ. of California Pr., 2006. P. 250.
29. См; например: Ely, Christopher David. This Meager Nature. Landscape and National Identity in Imperial Russia. DeKalb, IL: Northern Illinois Univ. Pr., 2004; Струполева Н.С. Православные приходы Ставрополья и Кубани в 40-е гг. XIX – начала XX вв.: социальные функции и духовная жизнь: Автореф. дисс. канд. ист. наук. Ставрополь, 2007.
30. См.: Северо-Кавказский город в эпоху модернизации: Круглый стол // http:www.newlocalhistory.com/interconf/2005/krugstol.php/
31. См.: Umbach, Maiken. A Tale of a Second Cities: Autonomy, Culture and the Low in Hamburg and Barcelona in the Late Nineteenth Century // The American Historical Review. 2005. No. 3. P. 659-660.
32. См.: Stearns, Peter. Social History and Spatial Scope // Journal of Social History. 2006. Vol. 39. No. 3. Spring. P. 613-614.
33. См.: Wasserstrom, Jeffrey N. Is Global Shanghai “Good to Think”? Thoughts on Comparative History and Post-Socialist Cities // Journal of World History. 2007. Vol. 18. No. 2. P. 199-234.
34. См.: Marc, Baer. Globalization, Cosmopolitanism, and the D?nme in Ottoman Salonica and Turkish Istanbul // ibid. P. 141-170.
35. См.: Сельская история в проблемном поле “новой локальной истории”: Проект межотраслевой и межвузовской научно-образовательной программы // http://www.newlocalhistory.com/rural/proekt.php/
36. См.: Маловичко С.И. След аульной культуры в историческом сознании гимназиста http://www.newlocalhistory.com/inetconf/2006/?tezis=ic06malovichko2/; Шумакова Е.В. Восприятие пространства степного Предкавказья земледельческими и степными этносами (конец XVIII – XIX вв.) http://www.newlocalhistory.com/inetconf/2007/?tezis=ic07shumakova/