Вы здесь

    • You are here:
    • Главная > К вопросу об источниковой базе и методах изучения сельской истории



К вопросу об источниковой базе и методах изучения сельской истории

Румянцева Марина Федоровна, канд. ист. наук, завкафедрой источниковедения и вспомогательных исторических дисциплин Историко-архивного института Российского государственного гуманитарного университета.

Настоящие заметки носят несколько провокативный характер и продолжают развивать тему, поднятую мной на предыдущей Internet конференции, проведенной Межвузовским научно-образовательным центром “Новая локальная история”. В прошлый раз речь шла о принципиальной возможности / невозможности «сельской истории» Кратко напомню основной тезис, заявленный на конференции 2006 г. Этот тезис, по сути, носит характер апории, то есть неразрешимого противоречия, но неразрешимого лишь в рамках господствующей парадигмы. Снятие апории требует выхода за пределы традиционной парадигмальности на новый уровень исторического / социогуманитарного синтеза. Смысл это тезиса в следующем:

  • с одной стороны, “сельская история” как история (в узком смысле слова) невозможна, поскольку сельский социум практически на всем протяжении своего существования, в течение веков, если не тысячелетий, сохранял традиционный тип социальной памяти, воспроизводил свою культурную общность через традицию / обряд, и, как следствие, не создавал письменных источников, корпус которых на 90, если не более, процентов обеспечивает информационные потребности исторической науки в ее классическом варианте;
  • но с другой стороны, при выходе за пределы традиционного / классического способа историописания, связанного с линейными моделями исторического развития, при становлении цивилизационных подходов в условиях начала глобализации и, следовательно, кризиса линейных метанарративов национально-государственного уровня усиливается внимание к коэкзистенциальной составляющей исторического развития, а значит, сельская история в этом новом цивилизационном коэкзистенциальном пространстве становится необходимой.

Конечно, необходимость не предполагает автоматически возможность, но провоцирует активные поиски в этом направлении. И эти поиски для того, чтобы быть продуктивными, должны быть нацелены, в первую очередь, на формирование источниковой базы сельской истории, выявление структуры и специфики обслуживающего ее корпуса исторических источников, на адаптацию традиционных методов исторической науки к новой познавательной ситуации и на поиск новых исследовательских стратегий, адекватно соответствующих потребностям нового проблемного поля.
Для того, чтобы определить область поисков новых подходов, надо зафиксировать исходные параметры становления “сельской истории” как составляющей “новой локальной истории”. Конечно, сельский мир, хотя и был традиционно на периферии внимания историков, но никогда не ускользал из их исследовательского поля. Но можно ли интерес классической историографии к так называемой истории крестьянства рассматривать как становление “сельской истории”, как ее предысторию или ее начальный этап? На мой взгляд, нет. Дело в том, что в рамках традиционной линейной историографии крестьянство выступает фактически как объект воздействия со стороны властей и только в этом ракурсе включается в исторический метанарратив. Основной корпус исторических источников по истории крестьянства в этом случае составляют законодательство, регулирующее отношение государства к этому социальному слою; материалы делопроизводства, фиксирующие (впрочем, весьма в незначительной степени) реализацию управленческих функций, и актовые источники в тех случаях, когда крестьяне выступали в качестве контрагентов в каких-либо сделках. Иные письменные источники не задействуются, поскольку их просто нет.
Любопытно отметить, что в хорошо известном библиографическом указателе под редакцией П.А. Зайончковского “История дореволюционной России в дневниках и воспоминаниях современников (Т. 1. М., 1976) в отдельную рубрику выделены мемуары крестьян. Казалось бы – вот источник по “сельской истории”. Но составители не учли одно важное, на мой взгляд, обстоятельство: мемуары писали не крестьяне, а “выходцы из крестьян”, то есть те бывшие крестьяне, которым удалось в силу тех или иных причин перейти в иную социальную группу. Например, в ходе губернской реформы Екатерины II, когда местный административный аппарат разросся до необыкновенных размеров, некоторые крестьяне сумели поступить на государственную службу в качестве канцелярских служащих. И именно в их среде мы обнаруживаем нескольких мемуаристов, а не в среде тех крестьян, которые продолжали землю пахать.
В середине – второй половине XIX в. круг исторических источников для изучения истории крестьянства несколько расширился. Во-первых, интерес помещиков к своему хозяйству, его эффективности, товарному потенциалу в условиях становления и развития капиталистических отношений привел к тому, что описания крестьянских хозяйств, так называемые “подворные описи”, приобретают массовый характер, что особенно заметно накануне крестьянской реформы 1861 г. (Подробнее см.: Литвак Б.Г. Очерки источниковедения массовой документации: XIX – начало XX в. М., 1979). Во-вторых, в связи со становлением этнографии (на причинах возникновения этой области знания мы здесь останавливаться не будем, отметим лишь существенную корреляцию этого явления с началом кризиса линейного метанарратива национально-государственного уровня) появляется такой интереснейший, многоплановый источник как этнографические описания. Наличие существенного корпуса этих источников, их яркость, информационное богатство создают у историков иллюзию (это мое мнение, возможно ошибочное, как и любое другое субъективное мнение) богатства источниковой базы “сельской истории”. В качестве иллюстрации приведу замечательное, глубоко фундированное исследование М.М. Громыко “Мир русской деревни” (М., 1991). Не удержусь от некоторых цитат, чтобы точно передать не только мысль, но и яркий исследовательский пафос Марины Михайловны: «Настало время сказать правду о русских крестьянах. А для этого нужно сопоставить многочисленные и многообразные источники, раскрывающие жизнь деревни с разных сторон. “Но это ведь уже нельзя воспроизвести!” – сказал мне мой коллега–оппонент. Ошибаетесь, коллега. Вы принимаете желаемой за действительное [так!? – М.Р.]. Сохранилось и лежит в архивах <...> множество описаний современников, подробнейших ответов на программы различных научных обществ, решений общинных сходок, прошений, писем и других документов, по которым можно очень подробно представить жизнь старой деревни» (Громыко М.М. Мир русской деревни. М., 1991. С. 8). Неслучайно на первое место автор ставит “описания современников” и “ответы на программы различных научных обществ”, то есть источники, созданные с позиции “вненаходимости”. Да и сама исследовательница среди прочих источников выделяет “публикации современников, непосредственно наблюдавших тогдашнюю деревню” (Там же). И совершенно неслучайно, что заявив хронологические рамки работы XVIII–XIX вв., автор сосредотачивает свое внимание на “больше XIX веке, особенно – конце его” (Там же. С. 5), поскольку именно в это время и осуществлялись этнографические описания.
Но для полноценной “сельской истории”, когда сельские жители выступают не как объект, а как субъект / актор исторического действия, необходимо обращение к таким историческим источникам, которые представляют объективированный результат именно их деятельности. По крайней мере, это один из основных принципов фундаментальной теории феноменологической источниковедческой парадигмы, восходящей к наследию А.С. Лаппо-Данилевского (1863–1918) и разрабатываемой на протяжении последних семидесяти лет Научно-педагогической школой источниковедения Историко-архивного института.
Логично предположить, что если сельский социум обладал по преимуществу традиционным типом социальной памяти, то источниковая база сельской истории вряд ли обеспечена письменными источниками. Следовательно, необходимо не декларативное, но реальное расширение источниковой базы исследований за счет вовлечения в научный оборот исторических источников иных типов, в частности, вещественных, изобразительных, устных, лингвистических. Несомненно, это потребует от историков нетривиальных методологических поисков, поскольку если историческая наука привычно и вполне закономерно (поскольку изучает социокультурные общности с историческим типом социальной памяти, казуальной по содержанию и письменным по механизму фиксации; подробнее см.: Лотман Ю.М. Альтернативный вариант: Бесписьменная культура или культура до культуры? // Лотман Ю.М. Внутри мыслящих миров: Человек – текст – семиосфера – история. М., 1996. С. 341-364) опирается на письменные источники, а выход за пределы традиции, тем более вполне оправданной, всегда непростое дело.
Но в этих методологических поисках мы можем опираться на сложившуюся как минимум на протяжении двух с лишним последних веков традицию изучения универсалий человеческого опыта в так называемых вспомогательных исторических дисциплинах. Конечно, не все они могут быть в равной степени задействованы в изучении “сельской истории”. Например, такие дисциплины, связанные с государственной символикой и атрибутикой, как геральдика, фалеристика, вексиллология вряд ли будут эффективны в интересующей нас сфере. Но методы символики и эмблематики вполне применимы к изучению орнаментов, знаков собственности и прочих символов, бытовавших именно в крестьянской среде. Ономастика (антропонимика, топонимика, гидронимика и т.п.) дает метод изучения лингвистических источников “сельской истории”. Такая дисциплина как геортология вообще, на мой взгляд, может дать свое оригинальное ответвление применительно к сельской истории. Трудно переоценить значение исторической метрологии для изучения сельской повседневности. Перечисление можно продолжить... Вообще, стоит обратить внимание на то, что часть вспомогательных наук истории своим объектом имеет отнюдь не письменные, а изобразительные и даже вещественные источники, что дает возможность предположить наличие в них значительного информационного потенциала для изучения так называемых “бесписьменных” культур и субкультур. Конечно, введение в научный оборот вещественных исторических источников, совокупность которых во многом определяет материю повседневного бытия, потребует существенной методологической рефлексии, но здесь “сельская история”, несомненно, должна объединить усилия с такой актуальной сферой исторического знания как история повседневности.

Таким образом, обращение к “сельской истории” в структуре проблемного поля “новой локальной истории”, как и к иным актуальным проблемным полям исторического / социогуманитарного знания, выявляет культурологический потенциал так называемых “вспомогательных исторических дисциплин” / “вспомогательных наук истории”, нисколько не умаляя при этом их традиционную роль в установлении подлинности, атрибуции, интерпретации исторических источников.