Вы здесь

    • You are here:
    • Главная > «Верно, они забыли, что батрачество в деревне является опорой советской власти»: метаморфозы массового сознания периода нэпа



«Верно, они забыли, что батрачество в деревне является опорой советской власти»: метаморфозы массового сознания периода нэпа

Орлов Игорь Борисович – д.и.н., профессор кафедры всеобщей и отечественной истории факультета прикладной политологии ГУ-ВШЭ.
В
1990 году окончил исторический факультет Харьковского государственного университета.
Учителя: С.М. Куделко и В.С. Лельчук.
Сфера научных интересов: Социальная и политическая история России XIX-XX веков.
Кандидатская диссертация: «Поиск путей экономического развития страны и внутрипартийная дискуссия 1923-1924 годов» (Институт российской истории РАН, 1994 год).
Докторская диссертация: «Новая экономическая политика: государственное управление и социально-экономические проблемы (1921-1928 годы)» (Московский педагогический государственный университет, 2000 год).
Профессор кафедры истории средних веков и нового времени (Московский государственный областной университет, 2002 год).
Автор более 100 печатных работ (в том числе 8 монографий (из них 3 коллективных и 3 в соавторстве), 3 сборников документов, 1 энциклопедии и 1 учебника) общим объемом около 200 п.л.
Участник международного проекта «Документы советской истории». Член Научного Совета Отделения истории РАН «Человек в повседневности: прошлое и настоящее» и Ассоциации историков-архивистов. Член редколлегии и руководитель отделов в журналах «Армагеддон» (Москва) и «Духовность» (Сергиев Посад).

В рамках региональной (локальной) истории важное место традиционно занимают вопросы реконструкции социальной стратификации местного сообщества. Для сельской истории, обогащенной методологическим инструментарием новой локальной истории,[1] объектом исследования становятся, в числе прочего, проблемы самоидентификации той или иной социальной страты. В нашем случае речь идет о такой маргинальной группе сельского социума 1920-х годов как батрачество. Точечный анализ ценностных ориентаций и поведенческих императивов сельского пролетариата, его отношений с властными органами разных уровней позволяет не только реконструировать общую линию аграрной политики советской власти в деревне, но и выявить ментальные установки представителей местной власти и сельского населения периода нэпа. Для анализа выдвинутых проблем выбран такой специфический источник как письма в газету «Батрак», отложившиеся в фонде 6836 Государственного архив Российской Федерации. А репрезентативность подборки обеспечивается привлечением источников из других архивных коллекций.
Не вызывает сомнений, что в целом партийно-государственная политика в деревне в 1921-1927 г. строилась на ставке на пролетарские, полупролетарские и люмпен-пролетарские слои сельского населения как на опору «государства нового типа». Но это только «в целом», так как реалии зачастую демонстрировали более сложную картину. Дело в том, что ставка государства на деклассированные элементы, оторвавшиеся от крестьянского труда, использовалась этими слоями для настоящего паразитирования. Многие батрацкие хозяйства, сохраняя видимость бедняцких, жили не хуже середняков. Это делалось так: ко времени сбора налога они резали или продавали часть скота и благодаря этому освобождались от налога.[2] Это понимали сами представители власти. Например, «всероссийский староста» М.И.Калинин сокрушался, что «около власти такая беднота, которая прикрывается ее флагом для своих частных интересов».[3]
Еще более ярко этот парадокс двадцатых годов подметил Борис Пильняк: «Пятьдесят процентов мужиков вставали в три часа утра и ложились спать в одиннадцать вечера, и работали у них все, от мала до велика, не покладая рук ... и считались они: врагами революции. … Другие же проценты мужиков имели по избе, подбитой ветром, по тощей корове и по паршивой овце, - больше ничего не имели; весной им из города от государства давалась семссуда, половину семссуды они поедали, ибо своего хлеба не было, - другую половину рассеивали - колос к колосу, как голос от голоса; осенью у них, поэтому, ничего не родилось, - они объясняли властям недород недостатком навоза от тощих коров и паршивых овец, - государство снимало с них продналог и семссуду, - и они считались: друзьями революции».[4]
В народе главными причинами такого положения вещей считали пьянство (тут, конечно трудно установить - нищета ли от пьянства или пьянство от нищеты) и безделье. В большей степени эти пороки были присущи сельскому пролетариату, появлением своим в нэповской России обязанному законодательной практике советского режима.
Переход к нэпу не сразу привел к либерализации политики советской власти в вопросе найма. Постановлением IX Всероссийского съезда Советов в декабре 1921 г. была допущена аренда земли крестьянами друг у друга, но в рамках краткосрочного (ограниченного периодом двукратного севооборота) и мелкого земельного оборота, и, главное, без использования наемного труда. Однако с 1 декабря 1922 г. вступил в силу принятый IV сессией ВЦИК Земельный кодекс РСФСР, предоставивший населению не только полную свободу выбора форм землепользования, но и допускавший применение в крестьянских хозяйствах вспомогательного наемного труда. Впрочем, найм был ограничен, во-первых, сезоном сбора урожая, а во-вторых, обязанностью членов семьи работать наравне с наемными рабочими.[5] То есть батрачество в его новой (советской) форме обрело новое дыхание, а дальнейшие правовые акты отражали стремление власти упорядочить применение наемного труда в аграрной сфере. Так, согласно «Временным правилам об условиях применения подсобного наемного труда в крестьянских хозяйствах», введенным постановлением СНК от 15 апреля 1925 г., размер вознаграждения батраку не мог быть ниже государственного минимума зарплаты для данной местности; наниматель не мог платить натурой; обязывался предоставлять батраку жилье и пищу такого же качества, как и своей семье, а при наличии трех батраков - должен был страховать их по особым правилам и льготным нормам. Не допускалось заключение соглашения более чем на 1 год, рабочий день свыше 8 часов разрешался только по согласованию обеих сторон. Наниматель был обязан предоставить работнику 1 выходной день в неделю, а в страду выплачивать компенсацию за не предоставленный отдых по особому соглашению.[6]
Значительное количество писем указывает, что «Временные Правила» улучшили положение батрачества и сократили число конфликтов с работодателями. Но в письмах отражен и другой факт - правила сплошь и рядом не выполнялись. Председатель волостного исполкома сельхозрабочих Пугачевского уезда Самарской губернии В. Вербицкий указывает на вопиющие факты нарушения правил найма со стороны зажиточных крестьян, стремящихся не только уйти от высокого налогообложения, но и, главное, не попасть в ряды кулачества.[7] Любопытно, что нарушения законодательства о займе фиксировались не только со стороны нанимателей. В архиве газеты «Батрак» и в ряде других источников отложились сведения, что о новых правилах не были осведомлены батраки и даже представители органов местной власти. Профсоюзный работник из села Волышево Псковской губернии Л. Мосенко информировал газету «Батрак», что популяризация нового трудового законодательства почти отсутствует. Поэтому батраки рассматривают «Временные Правила» не как правовые нормы, а «как простые формальности, только осложняющие процесс найма».[8] Более того, сельсоветы нередко преднамеренно не выполняли установленные правила найма. Председатель сельрабочкома села Дмитриевка Мелитопольского округа сообщал, что в их селе «все сознают правильность законоположения, делают постановления о необходимости заключения труддоговоров на пастухов и работающее батрачество», но, в силу того, что сами члены сельсовета имеют батраков, укоренилась практика уклонения от заключения трудовых соглашений.[9]
Хотя в 1926 г. число заключенных договоров возросло по сравнению с 1925 г., но нередко встречались скрытые формы найма, когда батраки жили под видом родственников. Например, на Украине имелась особая группа «находников», которые жили у себя дома, а работали у нанимателей «находом». Особенно часты были случаи эксплуатации малолетних батраков. Кроме того, наниматели часто при заключении трудового договора по соглашению с батраками указывали меньшую зарплату, чем обещали уплатить на словах. Батрак И.А. Коваленко из местечка Иванково Киевского округа сообщал вполне типичный случай, когда хозяин побил и выгнал батрачку-сироту, проработавшую у него два года. При разбирательстве дела выяснилось, что подсчет по государственным ставкам превратил ее в должницу кулака.[10] Астраханский коммунист И.Р. Горбунов в письме И.В. Сталину в марте 1926 г. рисует мрачную картину жизни на его родине – в селе Старая Лопатка Саратовской губернии, где большинство хозяйств «ниже батрака», а сельский «пролетариат не имеет даже деревенской избенки, а какую-нибудь землянку, вырывши своими руками».[11]
Не удивительно, что в письмах постоянно звучат жалобы не только на кулаков, но и на невнимание к проблемам батрачества со стороны администрации и местных партийных органов. Некий селькор из Вологодской губернии в начале 1927 г. сетовал на то, что ячейка ВКП(б) села Порозово никак не помогает местному сельрабочкому в работе среди батрачества. «Верно, они забыли, что батрачество в деревне является опорой советской власти», - переводит вопрос в политическую плоскость корреспондент.[12] Еще более прямолинеен в своем обращении во ВЦИК в январе 1926 г. крестьянин Приморской губернии А.И. Верченко: «Мы видим и таких, как и вы, наподобие Романовских генералов, и загребаете себе и славу, и золото безотчетно, как романовские министры. А бедный, бедный крестьянин-хлебороб и батрак, как работал 18 часов, так и работает. Как кушал мякину, так и кушает, как был голый и босой, так и есть».[13]
«Неужели наша власть не смеет тронуть кулаков?», - задается вопросом пастух Варламов из деревни Ягодинской Иваново-Вознесенской губернии. Пытаясь найти ответ на поставленный вопрос, корреспондент приписывает советской власти батрацкий характер: «Когда власть наша, батрацкая, сделает полное равенство, о котором писал наш дорогой Ленин? Почему так - я должен пасти скотину, а какие-то кулаки живут на чужой счет? И почему кулак, богатей, не работая, наживает капитал, а почему мы работаем землю, и не хватает нам прокормиться своим хлебом и всю зиму и лето приходится батрачить? Неужели мы делали революцию только для того, чтобы опять жить у кулаков?». Впрочем, вывод был отнюдь не в пользу «родной власти»: «Нет, товарищи, не было правды и не будет, хоть сделай сто революций. Как мы были бедняками, так и остались, если у меня нет за душой копейки. Я был пастух и помру пастухом».[14] Батрак С.М. Тимохин из села Идра Минусинского округа, поставив вопрос об отличиях советской власти от царской, приходит к выводу, что «ничем не отличается, особенно в деревне и селах». По его мнению, все «стараются батраку-одиночке не дать совета и закабалить его», а «на батрака-одиночку смотрят, как овца на волка».[15]
Еще в одном послании этого же, 1926 года, на имя М.И. Калинина, батрацкая жена К.И. Токарева из Уральской губернии возмущается отсутствием социального равенства. Более того, неравенство все более углубляется: «Не так давно все эти батраки получали 17 рублей 50 копеек, но явилась надобность прибавить жалованье спецам, и у них отняли 3 рубля 50 копеек». И это в то время, когда жены «спецов», получающих до 500 рублей в месяц, «с ума сходят от бешеных денег».[16] «Обидно, что коммунисты много зарабатывают», - сетует батрак Н.И. Трегубов из Воронежской губернии. В то время как те, «кто защищал революцию и сидел в окопах, получает несчастных 10 рублей», коммунисты-управленцы получают 200 рублей и «едят сливки, сливочное масло и свинину».[17]
Как мы видим, стрелы массового недовольства беднейших слоев деревни были в значительной мере направлены против представителей правящей партии. Тогда как яростной непримиримостью по отношению к кулачеству отличались бывшие красноармейцы и красные партизаны, для которых сам статус батрака являлся предательством идеалов революции и нарушением принципа социальной справедливости. Один из таких красных партизан Г. Яковлев в письме И.В. Сталину объявлял себя «вредным элементом для существующей власти», только по форме остающейся советской. Вернувшись домой после окончания Гражданской войны, бывший комиссар обнаружил свое хозяйство разоренным и был вынужден пополнить ряды советских батраков, и в силу этого, терпеть лишения и несправедливости со стороны зажиточных соседей и «кадетских» местных властей.[18]
Но в целом документы свидетельствуют, что практике понятие социальной справедливости было намного шире, нежели это виделось с позиции классового противостояния в деревне. Крестьян Уральской области А. Чумов в письме М.И. Калинину задается вопросом «стремится ли Советская власть, ну партия что ли: почище одеться, послаще покушать, приобрести побольше богатства или же чтобы совсем ничего не иметь?». Отвечая положительно на этот вопрос (как и о стремлении рабочих жить лучше), автор не понимает, почему этого права лишены крестьяне. Стоит нанять «подсобника-батрака, чтобы расширить свое хозяйство», как в дело вступает политика: «расширяешь хозяйство, наймуешь батраков - эксплуататор ты, кулак, давай мы тебя немного пострижем политикой то, чтобы ты немного осел. Но разве он насильственным путем эксплуатирует, разве он не договорился с батраком?». Тогда как истинную эксплуатацию корреспондент видит в политике советской власти по отношению к сельским труженикам - поощрении нерадивых хозяев.[19]
Архивные документы демонстрируют, что положение «государственных батраков» (то есть нанимающихся в коммуны и совхозы) было нередко хуже, чем у их «диких» собратьев. «Батраку хуже, чем было у панов», - с горечью констатирует батрак Воронин из села Константиновка Зиновьевского округа, Совхоз платит наемным работникам всего 63 копейки в день, тогда как частный хозяин выкладывает по 2-3 рубля. Условия жизни «организованных батраков» напоминают, скорее хлев: «Харчи очень плохие, бывает сырой хлеб, в селедке черви заводятся и, вообще, харчи свинские. Казарма очень грязная, вшей полно, а проституция полнейшая, прямо в одной казарме спят хлопцы и девчата, как муж и жена». Да и отношение к батракам администрации плохое. Помощник заведующего коммунист Линей рабочих «гнет матом», а несогласных с администрацией немедленно увольняют с работы.[20] Группа сельскохозяйственных рабочих Савранской коммуны олицетворяет себя с «живыми автоматами», работающими «с восхода до заката солнца». Заключено договоров идет «черепашьим ходом», да и заключенные соглашения «на практике являются защитой хозяев».[21] И это при наличии профсоюзной организации.
И, наконец, самое главное – степень поддержки сельским населением советской власти. В качестве критерия примем крайний (но весьма значимый) критерий – готовность защищать эту власть в условиях «военной угрозы» 1927 года. Перед нами довольно типичное обращение комсомольца М.Г. Шмелева И.В. Сталину, в котором описываются массовые настроения крестьян Городищенского уезда Пензенской губернии. Характерно, что «войны никому неохота, даже тем, которые ненавидят советскую власть, например, частным торговцам, кулакам, а бедняку и говорить уж неохота про войну». При этом прослеживается ощутимая дифференциация настроений, не всегда совпадающая с имущественным водоразделом. Одна группа (середняки и бедняки, имеющие собственное хозяйство) считают, что если «Англия пойдет силком все отбирать, то нам надо дать отпор, чтобы она немножко притихла». Другая группа (зажиточные, бедняки и батраки, которые работают на кулаков) полагает, что воевать должны те, «которые сидят у власти и получают приличное жалование».[22] Вряд ли подобные настроения, демонстрировавшие довольно низкий уровень поддержки власти, устраивали партийно-государственное руководство страны. Что, в числе прочих причин, диктовало смену аграрной политики на рубеже 1920-1930-х годов.

Примечания

1. См.: Материалы сайта Научно-образовательного центра «Новая локальная история» // http://www.newlocalhistory.com
2. Ковалев Д.В. Эволюция налоговой политики в деревне 20-х годов // Дискуссионные вопросы российской истории. Материалы третьей научно-практической конференции «Дискуссионные проблемы российской истории в вузовском и школьном курсах». Арзамас, 1998. С. 251.
3. Калинин М. Вопросы советского строительства. М., 1958. С. 74.
4. Пильняк Б. Красное дерево // Дружба народов. 1989. № 1. С. 146.
5. СУ РСФСР. 1922. № 68. Ст. 901.
6. СЗ. СССР. 1925. № 26. Ст. 183. Данные правила в мае 1925 г. были одобрены III съездом Советов (см.: СЗ. СССР. 1925. № 35. Ст. 248,548).
7. ГА РФ. Ф. 6836. Оп. 1. Д. 22. Л. 70.
8. Там же. Л. 55.
9. Там же. Л. 57.
10. Там же. Л. 40.
11. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 85. Д. 474. Л. 197-199.
12. ГА РФ. Ф. 6836. Оп. 1. Д. 22. Л. 122.
13. ГА РФ. Ф. 1235. Оп. 62. Д. 1. Л. 56об-57.
14. ГА РФ. Ф. 6836. Оп. 1. Д. 22. Л. 42-43.
15. Там же. Л. 41.
16. ГА РФ. Ф. 1235. Оп. 62. Д. 1. Л. 97-97об.
17. ГА РФ. Ф. 6836. Оп. 1. Д. 22. Л. 83
18. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 85. Д. 514. Л. 257.
19. ГА РФ. Ф. 1235. Оп. 62. Д. 1. Там же. Л. 61-62.
20. ГА РФ. Ф. 6836. Оп. 1. Д. 22. Л. 134.
21. там же. Л. 112.
22. РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 85. Д. 514. Л. 125.