Вы здесь

    • You are here:
    • Главная > Возможна ли “сельская история”: полемические заметки



Возможна ли “сельская история”: полемические заметки

Румянцева Марина Федоровна, кандидат исторических наук, заведующая кафедрой источниковедения и вспомогательных исторических дисциплин Историко-архивного института Российского государственного гуманитарного университета.
 

Как ни парадоксально, но даже профессиональные историки не часто задумываются о том, что предмет исторической науки/профессионального исторического знания охватывает далеко не все существование человечества. Складывается впечатление, что значительная часть нашего профессионального сообщества продолжает думать, по-видимому вслед за Фридрихом Энгельсом [1], что история начинается тогда, когда обезьяна слезла с дерева и почему-то начала трудиться. Однако, вспомним, что уже Г.-В.-Ф. Гегель разделил все народы на исторические и неисторические по признаку создания государства [2]. Конечно, Гегеля резко критиковали за такую “дискриминацию” целых народов. Но проходит не так много времени и в том же XIX в. возникает и сразу же начинает бурно развиваться новая наука – этнография. Спрашивается, зачем? Ведь историческая наука на подъеме, исторические труды удерживают неослабевающий общественный интерес, расширяется проблемное поле исторического знания. Почему же при расширении своих интересов историческая наука оказалась неспособной охватить “историю” тех народов, для изучения которых и формируется этнография? Для ответа на этот вопрос обратимся к концепции Ю.М. Лотмана, который выделяет два типа социальной памяти: традиционный, воспроизводящийся через обряд, ритуал, и исторический, казуальный по содержанию и письменный по механизму фиксации [3]. Эта идея вызывает тем больше доверия, что, с одной стороны, мы обнаруживает ее “независимое” развитие в западной историографии, а с другой – постоянное подтверждение в практике работы историков. Так, например, Пьер Нора, обосновывая проект “мест памяти”, пишет о разрыве памяти и истории, понимая под “памятью” как раз то, что Ю.М. Лотман называет традиционным типом социальной памяти, ну а под “историей” соответственно то, что Ю.М. Лотман называет социальной памятью исторического типа [4]. Аналогичным образом Патрик Хаттон, сравнивая социальную и индивидуальную память, пишет о двух ее механизмах: память как повторение (традиционный тип социальной памяти) и память как воспоминание, то есть целенаправленная актуализация прошлого в настоящем (историческое знание) [5]. Если же мы обратимся к практике работы историков и заглянем в любой учебник по так называемой “всеобщей истории” (а учебник – это всегда высшая форма концептуализации знания), то мы сразу же обнаружим подтверждение идеи Гегеля, поскольку найдем там изложение истории отдельных государств и, что характерно, применительно к древности в основном тех, где побывал гегелевский Абсолютный Дух в поисках своей свободы (или тех, что изначально попали в “осевое время” в концепции К. Ясперса), а начиная со средневековья, только тех, которые охвачены сформулированным Э. Гуссерлем понятием “духовная Европа”. Излишне напоминать, что как К. Ясперс, так и Э. Гуссерль, спустя чуть больше ста лет после Гегеля, в свою очередь разделили народы на “исторические” и “неисторические”, обнаружив как хронологическое начало истории, так и ее географическую локализацию. К. Ясперс выделил три центра “осевого времени” и обнаружил начало истории между VIII и II веками до нашей эры [6], а Э. Гуссерль настаивал на уникальности феномена “духовной Европы”, что естественно приводит к еще более точному указанию начала истории – рубеж VII-VI вв. до нашей эры, Греция [7].
Но вернемся к идее Ю.М. Лотмана. Мне представляется, что именно Ю.М. Лотман наиболее четко фиксирует не только упомянутое существенное цивилизационное различие, но и специфику познавательной ситуации, им обусловленной. Исторический тип социальной памяти казуальный по содержанию и соответственно письменный по механизму фиксации. И если с этой мыслью мы снова обратимся ко всей историографической практике, то вынуждены будем не только признать вслед за Ланглуа и Сеньобосом, что “история пишется по источникам”, но и то, что она пишется почти исключительно по письменным источникам. И еще раз подчеркну, что это не злая воля исследователей, не их непрофессионализм и узость взгляда, а нормальная исследовательская реальность, обусловленная спецификой и – главное – границами предмета исторического знания.
Но перейдем, наконец, к “сельской истории”, поскольку, на первый взгляд, все выше сказанное так же далеко от нее, как русский мужик от австралийского аборигена. Но это только на первый взгляд. Заметим, что в те поры, когда знаменитый Н.Н. Миклухо-Маклай плыл к далеким берегам Новой Гвинеи, чтобы изучать папуасов, другие этнографы, пусть менее знаменитые, шли в соседнюю деревню с тем, чтобы изучать, заметьте, теми же самыми методами, сельское население своей страны. Общность методов, в первую очередь разнообразные методы наблюдения, обусловлена отсутствием письменных источников в этих культурах. А.Я. Гуревич дал своей замечательной работе “Средневековый мир” подзаголовок “культура безмолвствующего большинства” [8], но ведь совершенно очевидно, что это большинство не безмолвствующее, то есть по сути – немое, а бесписьменное, то есть не пользующееся письменными механизмами фиксации социально значимой информации. И когда М.М. Громыко во введении к своей замечательной книге “Мир русской деревни” пишет о том, что историки недостаточно усердны в поиске источников по истории деревни (или в нашем случае по “сельской истории”) [9], то она обходит молчанием, что те источники, которые могут быть найдены – это либо материалы этнографических описаний, либо те документы, которые порождаются в рамках исторической культуры письменного меньшинства на границе взаимодействия этой культуры с традиционной культурой крестьянства.
Все вышесказанное, на первый взгляд, заставляет отрицательно ответить на вынесенный в заголовок вопрос: “Возможна ли “сельская история”?” И оставить “сельскую историю” этнографии, или точнее – социальной антропологии. Но я уже ссылалась на историографическую практику, и вообще мне очень близка мысль Г. Риккерта, высказанная более ста лет тому назад, в период активных методологических поисков рубежа XIX-XX веков, о том, что надо не мечтать о какой-то несуществующей “идеальной” исторической науке, а глубоко рефлексировать наличное историческое знание. И исходя из этой мысли, скажем: раз “сельская история” формируется, то значит она именно в это время необходима и возможна. Детальное обоснование этой необходимости и возможности потребовало бы слишком подробных размышлений как о современной социокультурной и теоретико-познавательной ситуации, так и об актуальном историческом знании. Поэтому обратим внимание лишь на два аспекта.
Первое. Начиная с 20-х годов XX в. происходит кардинальное переструктурирование исторического знания: линейное исторической знание, представленное в XIX веке глобальными историческими метанарративами национально-государственного уровня перестает удовлетворять потребностям социума, все больше осознающего свою включенность в коэкзистенциальное социокультурное пространство, и начинают формироваться новые проблемные поля, такие как историческая антропология с историей ментальностей и историей повседневности, гендерная история, новая биографика, интеллектуальная история, новая локальная история и т.д. Заметим, что это переструктурирование начинается со становления именно исторической антропологии, что позволяет даже говорить об исторической антропологии не как о локальном проблемном поле профессионального исторического знания, а об антропологическом повороте в историческом познании в целом. Этот поворот имел, естественно, многоуровневые социальные, мировоззренческие, философские и имманентно научные причины, одной – и весьма существенной – их которых было “обратное” влияние этнографии на историческое знание. Этнографические исследования актуализировали в историческом познании концепт “Другого”. Расширение проблемных полей исторического знания, его переориентация с исторического на коэкзистенциальное пространство культуры обусловили возможность возникновение в том числе и “сельской истории”.
Второе. В ситуации постмодерна, то есть в последней трети XX в., “история” окончательно отрывается от “памяти”, если говорить словами Пьера Нора. На мой взгляд, знаковым явлением в сфере исторического знания, маркирующим эту новую ситуацию, является возникновение микроистории и даже мода на нее. Не останавливаясь здесь на специфике этого направления, отмечу лишь настойчивое стремление в практике микроистории (опять именно в практике, а не в программных декларациях, хотя и в них это прослеживается) оторвать казус от его “родного” контекста и тем самым сделать его материалом для выстраивания любых новых, отвечающих конъюнктуре целостностей. Но ситуация постмодерна оказалась кратковременной. Констатация перехода от постмодерна к постпостмодерну с началом XXI века уже не вызывает, как правило, ни удивления, ни возражения. Базовой характеристикой этой новой ситуации является лихорадочный поиск оснований для новой интеграции социума, обнаружившего в предшествующий период тенденцию к атомизации до состояния “мелкого горошка”. Опору такой интеграции может дать целостное историческое знание, но эта целостность, естественно, должна конструироваться на новом уровне и на новых основаниях. И значение традиции, изучения традиционных культур и главным образом традиционных “пред-рассудков” в своей культуре в обеспечении строгости конструируемых контекстов, их непроизвольности и неконъюнктурности (в отрицательном понимании слова “конъюнктура”) сложно переоценить. Этим обусловлена необходимость в том числе и “сельской истории” в структуре актуального исторического знания.

Примечания

1. Энгельс Ф. Роль труда в процессе превращения обезьяны в человека // Маркс К., Энгельс Ф.: Избранные произведения в трех томах. Т. 3. М., 1979. С. 69-82.
2. Гегель Г.-В.-Ф. Лекции по философии истории. М., 1993. С. 126-127.
3. Лотман Ю. М. Альтернативный вариант: Бесписьменная культура или екультура до культуры? // Лотман Ю. М. Внутри мыслящих миров: Человек – текст – семиосфера – история. М., 1996. С. 344-345.
4. Нора П. Между памятью и историей: Проблематика мест памяти // Франция-память / П. Нора, М. Озуф, Ж. де Пюимеж, М. Винок. СПб., 1999. С. 17-50.
5. Хаттон П. История как искусство памяти. Спб., 2003. 5-32.
6. Ясперс К. Истоки истории и ее цель // Ясперс К. Смысл и назначение истории. М., 1991. С. 27-286.
7. Гуссерль Э. Кризис европейского человечества и философия // Гуссерль Э. Философия как строгая наука. Новочеркасск, 1994. С. 101-126.
8. Гуревич А.Я. Средневековый мир: культура безмолвствующего большинства. М., 1990.
9. Громыко М.М. Мир русской деревни. М., 1991. С. 5-9.