Вы здесь

    • You are here:
    • Главная > Провинциальная историография и историческое краеведение: предметные поля и дисциплинарные полномочия



Провинциальная историография и историческое краеведение: предметные поля и дисциплинарные полномочия

Тема доклада продолжает разговор, начатый несколько лет назад в Петербурге, на международном семинаре "Методология региональных исторических исследований: российский и зарубежный опыт".
В работе семинара приняли участие 32 специалиста - зарубежные историки Франческо Бенвенути (Болонья, Италия), Стефан Коткин (Принстон, США), Кимитака Маацузато (Хоккайдо, Япония), Мартина Меспуле-Буоно (Париж, Франция), российские ученые - историки, филологи, социологи, политологи, юристы из 14 городов европейского, уральского и сибирского регионов страны, а также музейные и библиотечные работники, школьные преподаватели отечественной истории, краеведения и обществоведения, краеведы-любители, теле- и радио - журналисты Москвы и Петербурга. Главные проблемы, обсуждавшиеся на семинаре - дисциплинарные границы краеведения и оценка вклада историков-краеведов и региональной (провинциальной) историографии в развитие интеллектуального, институционального, социокультурного пространства российской исторической науки.
Приведем ключевые положения, прозвучавшие в докладах и выступлениях участников семинара, которые, на наш взгляд, являются определяющими в плане дифференциации предметных полей и дисциплинарных полномочий краеведения и регионалистики, исторического краеведения и провинциальной историографии.
Семинар открыл С.О. Шмидт. Он выступил с докладом "Краеведение и региональная история в современной России", в котором уточнил предложенные им ранее определения предмета краеведения и регионалистики: "В наши дни регионология (или регионалистика) утвердилась как междисциплинарная научная и просветительская деятельность на стыке наук гуманитарного и иного профиля… Регионология - это комплекс более широких (и в тоже время менее конкретизированных) знаний, чем краеведение, включающих современное состояние региона и сферу политологии… Под краеведением понимают не только науку, изучающую развитие и современное состояние конкретных региональных сообществ и территорий, но и научно-популяризаторскую и просветительскую работу определенной тематики: о прошлом и настоящем какого-либо края (обычно своего родного - "малой родины") и его памятников. Объектом интереса краеведа может быть местность разного пространственного масштаба и культурно-исторического значения…". С.О. Шмидт подчеркнул, что в краеведческой работе "объединяются по интересам люди разного возраста, разного социокультурного статуса, разного уровня специальной (научной) подготовки"[1].
Итак, спустя сорок лет после дискуссии 1960-х годов о предмете и содержании историографических исследований С.О. Шмидт инициирует обсуждение вопроса о дисциплинарной иерархии современного исторического и шире - гуманитарного знания с позиций историко-культурной парадигмы теории истории.
Почему именно этот подход как приоритетный? На первый взгляд это похоже на вызов культурологии, которая еще совсем недавно обрела дисциплинарный статус и уже претендует как, впрочем, и регионалистика, на статус макродисциплины в системе гуманитарного знания. При более пристальном изучении текста доклада становится ясно, что это новая попытка выявить области пересечения дисциплинарных полей интеллектуальной истории, истории культуры и истории исторической науки. Действительно, сегодня историко-культурный подход - наиболее продуктивный путь изучения истории научной мысли, становления и развития системы научных знаний, позволяющий выявить и осмыслить культурно-цивилизационные ценности, фундаментальные основания науки. К такому мнению все чаще приходят российские и зарубежные философы, науковеды, историки[2].
Сложность этого подхода сопряжена с проблемой адекватной оценки "уровней специальной (научной) подготовки" участников научного процесса и историографического дискурса, историков-профессионалов и не профессиональных историков через авторский "текст-источник" или личностный "уровень" и "интертекст" культуры эпохи или "уровень" ценностно-смыслового единства восприятия и объективации предмета исторического, источниковедческого и историографического исследования.
Вот что думает по поводу статуса историографии как письменного дискурса и научной дисциплины Хейден Уайт: "…История всегда стремится опровергнуть обобщения о человеке, созданные философией, психологией и социологией, или, по крайней мере, она требует бесконечного пересмотра этих обобщений. Ибо история всегда обнаруживает новые сведения о взаимодействии в человеке Разума и Неразумного, которые не способны предвосхитить обобщающие науки. Историки должны применять философские, социологические и психологические обобщения для характеристики определенных исторических действий, то есть соединять субъект с предикатом в конкретных суждениях. Но это соединение субъекта с предикатом в данном историческом суждении само есть интуитивный, или эстетический, процесс. Его посредством историк придает ясность, порядок и форму области исторических сведений, которая до этого была неясной, неупорядоченной и хаотичной. Он делает то же, что делает художник, хотя его утверждения скорее имеют отношение к действительным, а не возможным событиям; и он постоянно подчиняет свое воображение философским суждениям о его собственном восприятии, так что реальное отделено от просто кажущегося, которое воображение историка всегда стремится заменить на свидетельство, содержащееся в документах"[3].
В такой постановке вопроса историческое сознание выходит на первый план как категория, формирующая отношение человека (историка-профессионала и историка-любителя) и общества "разного пространственного масштаба" к прошлому и настоящему, субъекту и объекту историографического процесса.
Пространственный масштаб историографии, о котором говорит С.О. Шмидт, сегодня понимается и интерпретируется по-разному, с разных позиций "соединения субъекта с предикатом". И как история "конкретных региональных сообществ и территорий", включающая, по определению С.О. Шмидта, историко-научную, историографическую составляющую краеведения. И как "история места, под которым понимается не территория, а "микросообщество", совокупность людей, осуществляющих определенную историческую деятельность"[4]. И как история научного "микросообщества" в виде "школы", "направления", "течения" исторической мысли[5]. И наоборот: "история места" (края) - как региональная (провинциальная) историография[6], историческое краеведение - как регионалистика[7].
Этот ряд можно продолжить примерами разнообразных смысловых контекстов определений понятий "локальная история" и "новая локальная история"[8]. На "новый" пространственный масштаб истории как науки претендуют "интеллектуальная история" и "новая культурно-интеллектуальная история"[9].
Размышляя о научном потенциале предлагаемой Л.П. Репиной теоретической модели "новой культурно-интеллектуальной истории", В.Г. Рыженко подметила главное - "в исследовательское поле, образующееся при таком слиянии, попадают, помимо анализа мыслительного инструментария, творческой мастерской и результатов деятельности ученого (в данном случае историка), изучение всех форм, средств, институтов (формальных и неформальных) интеллектуального общения, а также их все усложняющихся взаимоотношений с "внешним" миром культуры"[10].
С появлением Сети Интернет пространственный масштаб гуманитарного знания, включая историю, все чаще ассоциируется с "виртуальным сообществом" исследователей которое рождается в ходе освоения пользователями Интернет-ресурсов и Интернет-технологий, формирующих новый тип культуры исторического "письма", новый вид исторического и историографического источника - электронный документ[11].
Заранее предвижу возможные возражения авторов, чьи работы приведены в качестве иллюстрирующих тот или иной "масштаб" и образ историографии, совпадающий (полностью или лишь частично), или не совпадающий с авторским пониманием указанных выше границ "территории" и "пространства" историографического дискурса. Это еще одна и, пожалуй, самая сложная проблема понимания историографического "текста-источника", которую философы объясняют как "существование… естественной единичности нашей мысли, …единиц нашего мышления не таких, как мы их представляли себе"[12].
Действительно, профессиональные историки, и не только они, по-разному идентифицируют себя, "Свое" и "Чужое", в разработке теории и истории исторической науки. Следует признать также, что многие из нас не всегда ответственно относятся к языку (рабочим языкам) историографии.
Вот тут-то и начинаются коллизии с авторским пониманием и интерпретацией определений предмета краеведения и регионалистики (и/или регионологии), исторического краеведения и провинциальной историографии, "универсальной" ("академической" и "столичной") и "региональной" (и/или "провинциальной") историографии, и соответственно "истории места" (края) как территориального и интеллектуального пространства, "эрудитской", "антикварной", "интеллектуальной", "новой интеллектуальной" истории…
Приведенные примеры демонстрируют различные точки зрения на субъект и объект историографического дискурса и историографического "письма" (текста). Обилие скобок и кавычек здесь и далее объясняется стремлением предельно точно воспроизвести разные смысловые контексты определений одних и тех же понятий.
Налицо две проблемы, которые необходимо решать всякий раз, когда речь идет о понятийно-категориальном аппарате истории, особенно, когда речь заходит о провинциальной историографии и историческом краеведении.
Первая проблема связана с пониманием нарратива, авторской и нарраторской коммуникации, и нарратологии, выбора модели и теории повествования, "повествовательных ситуаций" и точек зрения. Здесь четко прослеживаются четыре "плана" теории точки зрения, обозначенные Б.А. Успенским в начале 1970-х годов на основе изучения репрезентативных источников по методикам В. Виноградова, М. Бахтина, Г. Гуковского и ряда других российских языковедов и литературоведов. Это "план оценки", "план фразеологии", "план пространственно-временных характеристик" или "границ" и, наконец, "план психологии"[13]. В каждом из этих планов автор (нарратор) "может излагать события с двух разных точек зрения - со своей собственной или с "внутренней", принимая оценочную, фразеологическую, пространственно-временную и психологическую позицию" изображаемого (описываемого) события[14].
Вольф Шмид предлагает включить в этот список и "языковую точку зрения" или "план" языка повествования[15]. Эта мысль перекликается с высказанной Х. Уайтом. Так, в заключении книги "Метаистория" он пишет: "На мой взгляд, совершенно не случайно, что выдающиеся философы истории XIX века были, за исключением, возможно, Маркса, философами языка в наиболее глубоком смысле. Не случайно и то, что Гегель, Ницше и Кроче были диалектиками. Ибо, с моей точки зрения, диалектика есть не что иное, как формализация проникновения в тропологическую природу всех форм дискурса, которые не предназначены просто для артикуляции мировоззрений внутри ограничений какой-то одной модальности языкового словоупотребления - что случилось с естественными науками после того, как они предпочли Метонимию в XVII веке"[16].
Вторая проблема - историко-науковедческая. Наиболее сложным всегда был и остается вопрос о "границах" дисциплинарного и отраслевого научного знания и их подвижности в системе гуманитарного знания сообразно специфики развития науки и "единичности нашей мысли" при определении междисциплинарных "полей" ("сфер" и/или "уровней) научных разработок[17].
Доклад профессора европейской истории, директора Russian Studies Princeton University, доктора философии Калифорнийского университета Стефана Коткина "О краеведении и его методологии" на международном семинаре "Методология региональных исторических исследований: российский и зарубежный опыт" - яркий пример еще одной попытки осмыслить полидисциплинарные "срезы" приоритетной проблематики в области теории и истории краеведения, региональной (провинциальной) историографии. Заметим, что все три дефиниции употребляются в тексте доклада как синонимы, следует также отметить, что перевод текста доклада с американского английского языка принадлежит В. Антонову.
В центре внимания Ст. Коткина находится не новая для российских историков-краеведов, но и не очень разработанная сфера "национальной политической культуры" - "местное самосознание, основанное на историко-научном изучении какого-нибудь края". В рамках истории научной политики это не что иное, как феномен региональной (провинциальной) историографии и ее взаимоотношений с национальной академической наукой. У немцев, замечает Ст. Коткин, этот феномен называется Heimatkunde и его историю в различных немецких землях и городах можно проследить с 50 - 70-х годов XIX века, а в английском языке "точного эквивалента, который бы полностью соответствовал немецким и русским терминам, нет". В качестве объекта исследования Коткин рассматривает труды Мэка Уолкера (1971), Селии Эплгейт (1990), Алона Конфино (1997) и ряд других работ по истории "местного немецкого самосознания", на основе которых приходит к неожиданному на первый взгляд заключению: "В принципе, краеведение относится к политическому сознанию. Но политика может быть разной… Краеведение, как и гражданское самосознание в целом, это вопрос принципов, личных установок и отношения к обществу". Поясняя свою мысль, ученый обращается к опыту разработки одного из приоритетных направлений в новейшей американской русистике - "истории пограничных зон", и заявляет: "Пограничные зоны особенно интересны в отношении местного и национального самосознания и важны для воспитания в духе сотрудничества, синкретизма и интеграции. Это - не призыв к изменению границ, а призыв к их пониманию и, если хотите, к нарушению границ в интересах взаимопонимания"[18].
Эти и другие не менее любопытные соображения американского историка нашли отражение в докладах и выступлениях российских участников семинара[19].
Следует заметить, что тезисы докладов были опубликованы заранее. Это позволило большинству участников семинара настроиться на диалог в режиме "нарушения границ" личных представлений о регионалистике, оперирующей, как известно, в основном обобщенными и итоговыми результатами отраслевого научного знания - истории, археологии, географии, экологии, антропологии, этнографии, лингвистики и др.[20]
Итак, сорок лет назад историки, философы, науковеды, культурологи были озадачены проблемами внутреннего роста отраслевого дисциплинарного знания. Сегодня необычайно быстро укореняется появившееся в 1950-х годах понятие "региональная наука" (У. Айзард), науковеды вынуждены пересматривать системные и институциональные "настройки" научного знания. Глобалистика и Регионалистика - два формата современной "настройки" науки на институциональном и парадигмальном уровнях ее развития.
Обособление региональных разделов естествознания и обществознания (отечествоведения) - результат дифференциации науки, совершавшейся в XVII - XVIII - первой четверти XIX столетия по пути вычленения региональной географии, геологии, истории (краеведения), статистики и т. д. В основу региональной парадигмы исторической науки заложена теория районирования. Обычно ее связывают с именами Гумбольта и Риттера. Реже вспоминают о К.И. Арсеньеве, одном из учредителей Русского географического общества, авторе "Краткой всеобщей истории географии" (1818), выдержавшей 20 изданий до 1849 г. и остававшейся более 30 лет единственным учебным пособием по этой проблематике.
Главный труд К.И. Арсеньева - "Статистические очерки России" (1848). Здесь предпринята первая попытка экономического районирования России, содержится также очерк истории административно-территориального деления Российской империи, сохраняющий научное значение и в наши дни. Нельзя не назвать и такой его историко-географический труд, опубликованный в "Журнале Министерства внутренних дел" в 1832-1834 гг., как "Гидрографическо-статистическое описание городов Российской империи с показанием всех перемен, произошедших в составе и числе оных, в течение двух веков…". В этих работах, сохранена и приумножена отечественная традиция историописания XVIII столетия. Из них черпали идеи и богатейший фактический материал многие российские историки и мыслители XIX - начала XX вв.[21]
Итак, необходимость уточнения предметных полей провинциальной историографии и исторического краеведения обусловлена ситуацией кардинально меняющейся системной организации научного знания. Глобалистика и Регионалистика самоутверждаются в качестве макродисциплин, оказывая заметное воздействие на отраслевую историческую науку, ее институциональную инфраструктуру, "масштаб" и "стандарт" исторического "письма", язык и стиль историописания.
Наряду с науковедческим аспектом, - "внешним" по отношению к саморазвитию науки Истории, - "внутренняя" потребность уточнить границы предметных полей провинциальной историографии и исторического краеведения связана с проблемой "представлений самих историков о базовых ценностях своей профессии, о направлении творческих поисков по расширению исследовательского инструментария, об отношении к "сопредельным территориям" и связям, к памяти о предшественниках, к ученикам"[22]. Нередко эту потребность связывают с проблемой дилетантизма в науке и шире - с изучением взаимоотношений научного и околонаучного пространства, деятельности историка-профессионала и историка-любителя, выяснения роли непрофессиональных исследователей в разработке проблематики научно-отраслевого знания.
Как правило, попытки решения данной проблемы ограничиваются верификацией дефиниций историография (провинциальная историография) и краеведение (историческое краеведение). Традиционный лингвистический подход к проблеме соотношения дефиниций в данном случае мало результативен. Каждая новая попытка "лингвистического ответа" на поставленный вопрос позволяет прирастить новую "порцию" эмпирических наблюдений о развитии литературного и разговорного языка. Увы, язык науки по-прежнему остается за пределами профессиональных интересов лингвистов и языковедов. В результате у специалистов смежных областей гуманитарного знания растет число все новых и новых вопросов. Например, о пространственных и временных границах синонимии слов и понятий или о сдачи слов в архив языка (литературного, разговорного, научного, проч.) и ряд других.
Доклад П.А. Клубкова ""Регион", "край", "краеведение" как слова и понятия" не является исключением. По мнению автора слова с "территориальным" значением можно разделить на две группы. Первая - это обозначения определенных территорий (таксономические единицы территориального членения и территории, определяемые географическими факторами). Вторая - обозначения неопределенных территорий. Слова территория, регион, ареал, область, район, край попадают в ту и другую группу. "Наиболее четко и терминологически однозначно значение слов второй группы выражается словом регион"[23]. Да, сегодня это так. Однако в XIX веке и вплоть до разгрома научного краеведения ("дело краеведов" 1929 г.) все было с точностью наоборот: терминологически наиболее четкое значение имело слово край, понимаемое как отечество. Стоит подчеркнуть, что слова край и область возникли на славянской почве, слова район и регион представляют собой заимствования, так же как и слово провинция. Оно появилось в русском языке в начале XVIII в., воспринималось в значении отдаленного от столицы места (периферии), сохраняет этот смысл и сейчас[24]. Принимая во внимание историко-этимологические наблюдения, трудно согласиться со следующим заявлением того же автора: "В XX веке под влиянием немецких соответствий Landeskunde и Heimatkunde возникло и определилось в своем значении слово краеведение, отмеченное и в варианте краеведчество. Окказионально встречающееся родиноведение не вытеснило из употребления слово краеведение, поскольку последнее изначально понималось и понимается не просто как изучение какого-то края, а как изучение родного края"[25].[ ]
Краеведа, профессионального историка и исследователя-любителя, трудно убедить в том, что немецкое влияние было определяющим в процессе терминологизации указанных слов в плане утверждения их гражданского смысла, да к тому же в XX столетии. Такое заявление идет в разрез с выше приведенными наблюдениями американского историка Ст. Коткина, принципиально расходится со словарными статьями признанного советского лингвиста П.Я. Черных[26].
Данный пример (можно привести и другие), наглядно демонстрирует формирование максимально обобществленной смысловой компоненты краеведения, необходимой для общения и понимания, и при этом всякий раз обогащаемой индивидуальными, субъективными характеристиками, о чем нельзя забывать, работая с историографическим материалом. Историку, как и лингвисту, постоянно приходится сталкиваться с проблемой сопутствующих значений, контекстов, ассоциаций, представлений на основе событий личного опыта (своего и чужого), которые в итоги складываются в индивидуальном сознании в смысловые блоки, представления, инварианты слов, понятий, терминов, границ их смысловых значений.
Появившиеся в языке науки с разницей более 50 лет термины провинциальная историография и историческое краеведение С.О. Шмидт очень удачно, на наш взгляд, связал взятым из архива языка словом краелюбие, заряженным общим для историографии и краеведения гражданским смысловым контекстом[27].
Гражданский смысл слов краелюбие, краелюб восходит к синонимичным в XVIII столетии словам любослов, любомудр, любознатец, за которыми уже угадывается происходившая в начале XIX века дифференциация форм и типов историописания, определившая рождение в России профессии литератора, философа, историка, появление историка-краеведа как уникального социокультурного типа ученого[28]. Действительно, именно краелюбие замыкает на себе историю, регионологию, краеведение, академическую науку. Как именно? Через типы, виды, формы исторического "письма", историописание и историологию края, которую в последнее время все чаще именуют провинциологией.
Уточнение границ предметных полей, а также сфер пересечения провинциальной историографии (и/или провинциологии) и исторического краеведения (и/или регионологии) невозможно без осмысления своеобразия динамики "ритмов чтения и письма" и шире - "умственной жизни" в столицах и провинции. Эта проблема поставлена нами в книге "Журналистика и историографическая традиция в России 30-70-х годов XIX в." (М., 1999). На семинаре 2000 г. в Петербурге она получила поддержку и дальнейшее развитие в докладе А.А. Севастьяновой "Ритмы самосознания в истории российской провинции" и в докладе Е.А. Ермолина "Логика региональной культурной истории и ритмы региональной культуры в России"[29].
На Вторых Яхонтовских чтениях (октябрь 2002 г.) А.А. Севастьянова уточнила свою позицию относительно историков-краеведов, энциклопедизма XVIII -XIX столетий и "нового энциклопедизма" историко-краеведческих исследований рубежа XIX - XX вв. на основе анализа местного "исследовательского ресурса" и его социокультурного потенциала, который и определяет "ритмы" смены краеведческих традиций познания местной истории и шире - местной жизни[30].
На протяжении XIX столетия дважды, в 1840/1850 - начале 1860-х (в каждой местной жизни по-разному, в разное время и в основном силами "уездных" и "епархиальных" историков, сотрудников редакций губернских ведомостей и статистических комитетов) и в 1880-х годах (почти повсеместно за счет научно-исследовательской и публикаторской деятельности губернских ученых архивных комиссий, объединивших научный потенциал "уездных" и столичных профессионалов) происходила смена местных традиций историописания и историко-краевдеческой деятельности по пути интеграции с академической наукой.
Так от попыток вписать местную историю в контекст общерусской, характерных для XVIII - начала XIX в., от разыскания и опубликования любопытных исторических документов о провинциальной и столичной жизни, именно такой была одна из первых научных программ Русского географического общества, основанного в 1845 г., до периодического созыва, начиная с 1880-х годов, в столичных, университетских, крупных губернских городах "археологических съездов", затем областных, объединивших не только археологов, но и историков, архивистов, филологов, этнографов, географов и других ученых российской провинции[31].
Учитывая тенденции дифференциально-интегральных процессов, совершавшихся на протяжении XIX столетия в исторической науке, краеведении и в целом в системе гуманитарного знания, дефиниция провинциальная историография требует более аккуратного обращения в работах по региональной и местной истории второй половины XIX и особенно XX столетия. Эта мысль звучала в докладе А.И. Филюшкина "Историк в провинции или провинциальный историк? (Заметки о "нестоличных ученых")"[32].
Действительно, словосочетание провинциальная историография все чаще употребляется как просторечное выражение, а его использование в качестве дефиниции нередко ограничивается ставшей уже традиционной, дословно повторяющейся, переходящей из одного исследования в другое ссылкой на необходимость исключить негативный оттенок слов провинция, провинциальный. К сожалению, до сих пор не изжито и такое представление, когда этот оттенок заведомо переносится на работы "нестоличных ученых", особенно историков-краеведов, не имеющих специального исторического образования.
Появление дефиниции провинциальная историография в составе понятийно-категориального аппарата отечественной исторической науки связано с осмыслением трудов А.П. Щапова, В.С. Иконникова, А.Н. Пыпина, Н.К. Пиксанова, И.М. Гревса и других историков и краеведов по истории провинциальной культуры, развития историописания в российской глубинке. В работах А.А. Севастьяновой и ее учеников, В.А. Бердинских и ряда других современных исследователей дефиниция провинциальная историография обрела системообразующий смысл историко-культурной категории.
Далеко не сразу, по мере изучения западноевропейской историографической традиции российскими историками и литературоведами (Н.И. Кареев, И.В. Лучицкий, Е.В. Тарле, В.В. Волгин, С.Д. Сказкин, А.З. Манфред, Б.Ф. Поршнев, М.А. Алпатов, а также В.М. Жирмунский, В.М. Далин и др.) пришло понимание, что в каждой национальной историографии (российской, английской, немецкой) у этой категории свои хронологические рамки, уточнение которых напрямую связано с миром национальной культуры, не только ее топонимической, лингвистической "настройкой" (местная, локальная история …региона, …края), но с особой социокультурной средой провинции, ее интеллектуальной "настройкой" на свою историю, ее изучение, сохранение, описание с единственной целью "да будет потомкам явлено".
В условиях стремительной глобализации технологических, коммуникативных, социокультурных процессов местная история объективно утрачивает прежние черты, а ее исследование передает историко-культурный смысл краеведческого подхода к изучению национальной и региональной истории историческому краеведению, локальной истории, регионоведению, продолжая сохранять за собой устойчивый смысл территориальных границ, но не историко-культурных традиций местной жизни и местных историй.
Вот почему проблема поиска локальными сообществами территориальной идентичности сегодня все чаще выдвигается на передний план, причем попытки "совместить геологию с духовностью" по признанию самих исследователей зачастую оканчиваются неомифологией[34].
И еще один аспект проблемы верификации предметных полей и дисциплинарных полномочий провинциальной историографии и исторического краеведения, о котором нужно говорить особо, поскольку именно он определяет перспективы развития этих дисциплин силами вузовской науки и не только ею. Это довольно пестрая картина наполнения конкретным содержанием, а значит, и научным смыслом таких учебных дисциплин федерального компонента государственного образовательного стандарта как "Родиноведение" и "Обществоведение" в средней школе, "Региональная история и краеведение", "Музейное дело" и "Памятниковедение", "Историография отечественной истории" и "История исторической науки" на исторических факультетах вузов России. Новый стандарт по специальности "Историко-архивоведение", разработанный Историко-архивным институтом РГГУ[35], призван обеспечить единую концептуальную основу в подготовке специалистов в сфере теории, истории и практики архивоведения.

 

Примечания

1. Шмидт С.О. Краеведение и региональная история в современной России" // Методология региональных исторических исследований: Материалы международного семинара 19-20 июня 2000 года, Санкт-Петербург. СПб., 2000. С. 11-15. [курсив наш - М.М.]
2. См.: Гайденко П.П. Эволюция понятия науки (XVII - XVIII вв.): Формирование научных программ нового времени. М. 1987; Мамардашвили М. Как я понимаю философию. М. 1990 (2-е изд. 1992); Злобин Н.С. Культурные смыслы науки. М. 1997. См. также: Кроче Б. Теория и история историографии. М. 1998; Теория истории // Кроче Б. Антология сочинений по философии. История. Экономика. Право. Этика. Поэзия. М. 1999. Риккер П. Философия истории // Риккер.П. Науки о природе и науки о культуре. М. 1998.
3. Уайт Х. Метаистория. Историческое воображение в Европе XIX века. Екатеринбург. 2002. С. 477. Курсив автора. В предисловии к русскому изданию книги Х. Уайт пишет: ""Метаистория" принадлежит определенному, "структуралистскому" этапу развития западной гуманитарной науки. Сегодня я писал бы ее иначе".
4. См.: Гамаюнов С.А. Местная история: проблемы методологии // Вопросы истории. 1996. № 9. С. 161.
5. См.: Михальченко С.И. Киевская школа в российской историографии (школа западнорусского права). Москва - Брянск. 1996. С. 8-16; Мягков Г.П. Научное сообщество в исторической науке: опыт "русской исторической школы". Изд-во Казанского ун-та. 2000. С.92-108; Брачев В.С. "Наша университетская школа русских историков" и ее судьба. СПб. 2001. С. 3-11.
6. См.: Севастьянова А.А. Русская провинциальная историография второй половины XVIII века. М. 1998. С. 7-10; Она же. Регионология, краеведение и академическая наука // Вторые Яхонтовские чтения: Материалы научно-практической конференции. Рязань, 23-25 октября 2002 года. Рязань. 2002. С. 5-10. См. также: Бердинских В. Уездные историки: Русская провинциальная историография М. 2003. С. 22.
7. См.: Основания регионалистики. Формирование и эволюция историко-культурных зон. СПб. 1999.
8. См.: Маловичко С.И., Булыгина Т.А. Современная историческая наука и изучение локальной истории // Новая локальная история. Вып. 1: Новая локальная история: методы, источники, столичная и провинциальная историография: Материалы первой Всероссийской научной Интернет-конференции. Ставрополь, 23 мая 2003 г). Ставрополь. 2003. С. 6-22.
9. См.: Репина Л.П. Что такое интеллектуальная история? // Диалог со временем: Альманах интеллектуальной истории. М. 1991. № 1. С. 5-12; Экштут С.А. Пространство интеллектуальной истории // Там же. № 4. М. 2002. С. 12-23; Зверева Г.И Понятие новизны в "новой интеллектуальной истории" // Там же. С. 45-54; Репина Л.П. Культурный поворот в интеллектуальной истории // Выбор метода: изучение культуры в России 1990-х годов. Сб. науч. ст. М 2001. С. 32, 35.
10. Рыженко В.Г. Историк в меняющемся мире: территория поиска - провинция (1918- начало 1930-х гг.) // Мир историка. XX век. М. 2002. С. 139.
11. См.: Иванов Д.В. Виртуализация общества. СПб., 2000; Кукарина Ю.М. Формирование и развитие понятия "электронный документ" в зарубежном и российском законодательстве; Автореф. дисс… канд. ист. наук. М., 2004.
12. Мамардашвили М. Философские чтения. СПб. 2002. С. 395. Курсив автора.
13. См. Успенский Б.А. Поэтика композиции: Структура художественного текста и типология композиционной формы. М. 1970. Вольф Шмид доказал, что на основе модели Успенского в 1980-х годах были разработаны две другие, их авторы - нидерландский ученый Ян Линтфельт и израильская исследовательница Щломит Риммон-Кенан. (см.: Шмид В. Нарратология. М. 2003. С. 115-120).
14. Шмид В. Нарратология. С. 116.
15. Там же. С. 127.
16. Уайт Х. Указ. соч. С. 493.
17. До сих пор дискутируется вопрос о "специальных" и "вспомогательных" исторических дисциплинах. Или, когда речь заходит о "гидрографической" теории истории, географы и историки по-разному интерпретируют системообразующие основания концепции истории географа Л.И. Мечникова и историка В.О. Ключевского, хотя оба, не зная работ друг друга, высказывают одну и ту же мысль о "великих исторических" и "малых" реках как культурных пространствах исторического времени, предвосхищая, таким образом, постановку и изучение проблемы историко-культурных зон (истории области, края, места и шире - региона как континентального, островного, морского, океанического пространства Земли).
18. Коткин Ст. О краеведении и его методологии // Методология региональных исторических исследований… С. 16-22 [курсив наш - М.М.].
19. См.: Ананьич Б.В. Значение региональных исследований для характеристики особенностей экономического развития дореволюционной России // Методология региональных исторических исследований... С. 38-39; Чернышев А.Г. "Региональная составляющая" и современный политический процесс. От постановки проблемы к методологии и концептуализации исследований // Там же С. 40-48; Шишкин В.И. Постсоветская историография истории Сибири // Там же. С. 79-82; и др.
20. Спустя три месяца после нашего семинара, 26-27 сентября 2000 г., в Петербурге на базе кафедры этики и эстетики Санкт-Петербургского университета проходил семинар Санкт-Петербургского философского общества, приуроченный к 40-летнему юбилею этой кафедры. Сборник материалов семинара под названием "Этическое и эстетическое: сорок лет спустя" (СПб., 2000) наглядно демонстрирует ту же ситуацию "нарушения границ в интересах понимания": ощущаемую потребность и намерение уточнит или даже пересмотреть понятийно-категориальный аппарат исследований в области регионалистики.
21. См.: Беленький И.Л. Роль географического фактора в отечественном историческом процессе. Аналитический обзор. М. 2000. С.5-14.
22. Рыженко В.Г. Указ. соч. С. 140-141.
23. Клубков П.А. "Регион", "край", "краеведение" как слова и понятия // Методология региональных и краеведческих исследований… С. 23.
24. Черных П.Я. Историко-этимологический словарь современного русского языка. Т. 2. М. 1994. С. 69.
25. Клубков П.А. Указ. соч. С. 24-25.
26. Слово родина младше слова отечество (отчизна = "земля отцов", "дым отечества", "избранная страна" и др.). "Терминологизация этого слова, как и слова отчизна, - явление более позднее, но к XVII в., надо полагать уже закончившееся" (Черных П.Я. Указ. соч. Т. 1. М. 1994. С. 438, 611). Последний по времени опрос Фонда "Общественное мнение", проводившийся в январе 2001 г., показал, что значение слов-синонимов отчизна и отечество в представлениях участников опроса семантически смещены по сравнению со словом родина в строну большей идеологичности, политизированности, официальности, эмоциональной холодности. При этом отчетливо проступает тенденция к суждениям не столько эмоциональным, сколько логически обоснованным (см.: http:/bd/fom.ru/map/articles/kolosov…).
27. См.: Шмидт С.О. Путь историка: Избранные труды по источниковедению и историографии. М. 1997.
28. См.: Менье А. К понятию "литература" в России в конце XVIII - начале XIX в. // IV Международный съезд славистов. М. 1962. Т. 1. С. 249-250; Романеев Ю.А. Когда в русском языке появилось слово филолог, специалист по филологии // Русская историческая лексикология. М. 1968. С.245-248.
29. Методология региональных исследований… С. 26-28; 29-31.
30. См.: Севастьянова А.А. Регионология, краевеление и академическая наука // Вторые Яхонтовские чтения. Материалы научно-практической конференции. Рязань, 23-25 октября 2002 года. Рязань. 2003. С. 5-10.
31. См.: Козляков В.Н. Региональная история и региональные архивы // Методололгия региональных исследований… С. 71-73; Мохначева М.П. С.С. Дудышкин: "Новые границы русской истории", или мысли вслух о проблемах отечествоведения // Там же. С. 91-94; Непомнящий А.А. Основные этапы формирования биобиблиографии историков-крымоведов // Там же. С. 95-98; Пашков А.М. Историческое краеведение Карелии конца XVIII - начала XX века как социокультурное и историографическое явление // Там же. С. 85-87; Севастьянова А.А. Регионология, краеведение и академическая наука… С. 6, 7.
32. См.: Методология региональных исследований… С. 74.
33. См.: Боярченков В.В. Концепция местного саморазвития в русской исторической мысли 40-60-х гг. XIX века. Автореф. дисс… канд. ист. наук. М. 2001; Сергеев В.А. Топографические описания Рязанско-Тульско-Калужского региона во второй половине XVIII - начале XIX века. Автореф. дисс… канд. ист. наук. Брянск. 2003; Толстов В.А. Рязанская губернская ученая архивная комиссия: история создания, труды и коллекции. Автореф. дисс… канд. ист. наук. Саратов. 2003. См. также: Штергер М.В. Провинциальная историческая мысль последней трети XIX- начала XX века (по материалам Тобольска и Омска). Автореф. дисс… канд. ист. наук. Омск. 2003 (диссертация выполнена под руководством В.П. Корзун).
34. Интересный доклад на эту тему подготовил В.В. Абашев, доцент кафедры русской литературы Пермского государственного университета, заведующий лабораторией литературного краеведения, директор Пермского городского общественного фонда культуры "Юрятин" (см.: Абашев В.В. "Мы, пермяки (Локальное сообщество в поисках территориальной идентичности // Методология региональных исторических исследований… С. 35-37). Стоит отметить также его работы "Архетип "центра мира" в самосознании Перми" в сборнике "Город Пермь: Прошлое и настоящее" (Пермь. 1999. С. 147-168) и "Пермский текст в русской культуре" в книге "Русская провинция: Миф - Текст - Реальность (М., СПб. 2000. С. 299-324).
35. См.: Историко-архивоведение. Специальность 020800: Государственный образовательный стандарт высшего профессионального образования и примерные программы дисциплин федерального компонента (циклы общепрофессиональных дисциплин и дисциплин специальности) / Отв. ред В.В. Минаев. М.: РГГУ, 2003. 988 с.