Вы здесь

    • You are here:
    • Главная > Идентификация советских граждан в социокультурном пространстве Ставрополья в конце 20-х – начале 30-х гг. XX века



Идентификация советских граждан в социокультурном пространстве Ставрополья в конце 20-х – начале 30-х гг. XX века

Кожемяко Т.Н., аспирант Ставропольского государственного университета.

Нормативные явления и тенденции, возникающие в
современной исторической литературе, односторонне интерпретируют
феномен идентификации советского человека, а иногда и вовсе не учитывают
данную проблему. В связи с этим все большее значение приобретает
правильная, соответствующая современность методологии постановка
рассматриваемой проблемы в контексте новых явлений. Понимание сущности и
анализ социокультурных и антропологических характеристик человека
советской эпохи, представляется как проблема теоретической реконструкции
исходного состояния советской системы. В связи с этим исследование
проблемы идентичности советских граждан представляется актуальным.

Идентификация представляет собой феномен, который возникает из
диалектической взаимосвязи индивида и общества. Это психологический
процесс отождествления индивидом себя с другим человеком, группой,
коллективом или общественным явлением. Человек, таким образом, ищет,
обретает свое смысло-ценностное самоутверждение, оценивает свою
отнесенность к внешнему миру (1).

Любые радикальные изменения в жизни общества приводят к утрате или
ослаблению прежних социальных идентификаций и побуждают к поиску новых.


Октябрьская революция 1917 года и первое послеоктябрьское пятилетие
внесли принципиальные изменения в структуру общества. Будучи подлинной
трагедией для множества людей, она породила обессмыслившийся мир и,
одновременно, привела к попыткам поиска новых идентификаций, к
восстановлению уже в новых формах целостного образа мира. В этот период
уместно говорить о социально-идентификационном взрыве, произошедшим в
обществе.

Рассмотрим, как в исследуемый нами период изменилась самоидентификация
советских граждан (рабочих и крестьян). Отметим, что основанием для
этого явилось новое отношение к труду в Советском государстве, признание
высокого статуса труда в иерархии общественных ценностей.

В новых условиях произошел крутой перелом. Буквально с первых дней после
Октябрьской революции стал формироваться особый политический феномен:
рабочий класс как гегемон, лидер общества. Причины возникновения и
существования его сложны и многообразны. Но совершенно очевидно, что в
числе этих причин марксистско – ленинской концепции пролетариата
принадлежала далеко не последняя роль. Как отметил Н.А. Бердяев:
«Марксизм есть также учение об избавлении, о мессианском призвании
пролетариата, … который освободит человека от рабства и создаст лучшую
жизнь».(2)

Численность рабочего класса в Ставропольском округе в 30 – е годы
значительно возросла. Произошло это за счет притока населения из сел и
миграционных потоков. В 1937 году по Северо – Кавказскому краю, без
учета населения Карачаевской автономной области и Черкесской автономной
области, горожане составили 157,74% по отношению к численности
городского населения в 1926 году. Сельское население в 1937 году по
отношению к 1926 году составило 79,45%. Таким образом, к 1937 годы
численность рабочих, вышедших из крестьян, была равна 46,7%, что не
намного превосходило численность собственно городских рабочих –
48,8%.(3) Для выходца из крестьян начался процесс, который Э. Канетти(4)
обозначил как процесс «превращения». Скорость этого процесса зависит от
укорененности прошлых традиций. Для молодого поколения, а таких было
большинство, он был сравнительно недолог. В новых условиях выходцы из
крестьян стали идентифицировать себя с рабочими. Правда, в отдыхе и быту
многие из них продолжали оставаться верными крестьянскому образу жизни.
В этом состоит специфика Ставропольского региона, где, в отличие от
центральных районов, вышедшие из крестьянской среды рабочие не
стремились оборвать все корни со своим крестьянским прошлым. Там
крестьянское происхождение старались скрыть как позорное клеймо.(5)

Несмотря на то, что новой советской действительности крестьянство так же
покинуло свои ранее маргинальные позиции царской России, сдвинулось с
периферии государства (ибо новое Советское государство провозглашалось
государством рабочих и крестьян) во взаимодействии с рабочим классом ему
отводилась роль своеобразного социального ведомого, и эта ведомость
признавалась перманентной. К тому же крестьянство изначально
рассматривалось как общность, «отягощенная» наследственным грехом
собственности (крестьянин – труженик, крестьянин – собственник),
сближающим его с буржуазией. Уже само по себе это обстоятельство не
только исключало равенство крестьянства с классом – лидером, но и
позволяло при определенных условиях относиться к нему как к
потенциальному врагу. Даже когда в ходе коллективизации крестьянство от
этого своего греховного прошлого освободилось, оно и тогда от своей
социально – ценностной вторичности не избавилось, ибо в новой системе
ценностей колхозно – кооперативная собственность котировалась ниже
общенародной.

Так материалы окружного исполкома свидетельствуют: «Крестьяне имеют
желание и настоятельно требуют получить товары на все 100% суммы
сданного хлеба, тогда как отпускают лишь на 50%».(6)

Неравномерность товарного обмена между городом и деревней рождала (пуд
зерна на базаре стоил 1 руб.20 коп., а сапоги 25 руб.)(7) весьма
негативное отношение основной части крестьянства по отношению к городу.
«Товарищи, одумайтесь. Крестьянину нельзя спекулировать, а городу можно.
Так вы скоро без хлеба останетесь»(8). Вот еще один пример. Село
Подлесное. «Пусть помирают с голоду рабочие…Хлеба не дадим. Они же нам
не дают мануфактуры и других товаров». Или еще пример: на собрании в
селе Безопасном по решению вопроса о хлебозаготовках: «Почему мы не
устанавливаем нормы рабочим, а рабочие нам устанавливают».(9)

Насаждалась некая полумистическая вера в особую миссию рабочего класса.
Так, поскольку он был классом – лидером, то внедрение представителей
рабочих в другие группы рассматривалось как своего рода повышение
социального статуса этих групп, а происхождение из рабочих было своего
рода социальным знаком качества. Усилия в этом направлении, на наш
взгляд, выглядели по меньшей мере двусмысленно. Достаточно сослаться на
посылку рабочих (двадцатипятитысячников) в деревню для проведения
коллективизации.

Крестьянин же в какой – то мере превращался в наемного рабочего
фабриках хлеба, которыми по сути своей были колхозы, поскольку
отчуждался от земли, от средств производства, от результатов своего
труда, имел только трудодни, исходя из которых и получал зарплату.

Колхозники, в противовес Конституции 1936 г., были фактически
неполноправными гражданами: они были лишены права иметь паспорта, а без
них не принимали на работу в города. (Только накануне 1961 года, ровно
через 100 лет после отмены крепостного права, колхозники получили
паспорта). Выход из колхоза допускался только по решению колхозного
собрания, которое, естественно, могло разрешить такой выход, а могло и
не разрешить. При этом крестьянин не имел права на свой надел, даже на
приусадебный участок. Напомним, что по условиям столыпинской реформы
крестьянин, выходящий из общины, имел такое право. Деревня стала
основным объектом мобилизационных функций командно – бюрократической
системы. В предвоенные годы именно колхозники Ставрополья являлись
основной рабочей силой, в командном порядке призванной на строительство
дорог, ирригационных сооружений и ряда других важных строительных
объектов.

Таким образом, последовавший после революции 1917 г. социально -
идентификационный взрыв принципиально изменил структуру общества.
Верхние этажи его были сняты. Крестьяне, рабочие, люди труда как бы
сдвинулись с маргинальных позиций, почувствовали, что как трудящиеся они
превратились в центральные фигуры общества, что их трудовая
жизнедеятельность является одной из высших ценностей. Если раньше
рабочий, крестьянин мыслил себя на периферии государственно –
общественных интересов, то теперь он полагал, что именно он – центр и
суть новой власти. При этом в новой системе социальной стратификации
положение их было неодинаково: рабочие были чистыми трудящимися и,
следовательно, находились на верхней ступени общества. Крестьяне же
несли бремя ведомого класса крестьян (колхозников), их компрометировало
то, что они в прошлом были собственниками (наполовину труженики,
наполовину собственники).

И все же несмотря на классовый подход, который большевики пытались
применить буквально во всех сферах, новое государство, государство
рабочих и крестьян, рождало новую идентификацию, суть которой -
представления людей о себе как о советских людях.

Примечания

1. См.: Социальная идентификация личности.- М., 1993. С.42.

2. Бердяев Н.А. Истоки и смысл русского коммунизма. – М. 1990. С.81.

3. Очерки истории Ставропольского края. Ч. 2. Ставрополь, 1986. С.194.

4. Цит. по Козлова Н.Н. Горизонты повседневности советской эпохи: голоса из хора. М., 1996. С. 127.

5. Весьма показателен в этом отношении пример из книги Козловой
Н.Н.(указ. соч.): Молодой человек, который уже живет в городе и учится в
ФЗУ, будучи послан в колхоз, старается себя не выдать: «Нет, первые дни
мне шибко работать на нужно…А то спросят ты откуда это научился
работать раньше работал что ли. Подозрение. А. я ведь числюсь
чистокровным рабочим… И вообще бесед на сельскохозяйственные темы мне
надо избегать».

6. Кругов А.И. Старопольский край в истории России. Ставрополь 2001. С.199.

7. Там же.

8. ГАСК. Ф. 239. Оп. 2. Д. 149. Л. 101.

9. ГАСК. Ф. 239. Оп. 2. Д. 149. Л. 102.